Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 140 – Уильям Уилки Коллинз

Можно ли выразить словами то ни с чем не сравнимое чувство исполненного долга, какое я испытала, когда, никем не замеченная, очутилась на улице с пустым саквояжем в руках?! Ах, мои бездуховные друзья, что в поисках увеселений мечутся по грешным лабиринтам разгула, знали бы вы, как легко обрести счастье. Счастье – в добре, и ни в чем больше!

Когда в тот вечер я аккуратно складывала у кровати свою одежду, когда размышляла об истинных богатствах, что я рассыпала щедрой рукой по дому моей богатой тетушки, у меня сделалось так легко на сердце, словно я опять стала ребенком. Так легко на сердце, что я даже спела один стих «Вечернего гимна». Только один, ибо сама не заметила, как уснула. Словно я опять стала ребенком! Опять стала ребенком!

Так прошла эта счастливая ночь. Какой же молодой ощутила я себя на следующее утро! И выглядела молодой, могла бы я добавить, если б хоть сколько-нибудь озабочена была тем, как выглядит мое бренное тело. Но не тело меня заботит – а потому добавить мне нечего.

Когда подошло время второго завтрака – нет, не ради низких плотских потребностей, но ради очередной встречи с дорогой моей тетушкой, – я надела шляпку, чтобы отправиться на Монтегю-сквер. Я уже стояла в дверях, когда служанка в доме, где я тогда жила, заглянула ко мне в комнату со словами: «Слуга от леди Вериндер к мисс Клэк».

Во время моего тогдашнего пребывания в Лондоне я занимала квартирку на нижнем этаже. Гостиная моя была очень мала, с низкими потолками и очень скромно обставлена, но зато как же опрятна! Я выглянула в коридор посмотреть, кто из слуг леди Вериндер меня спрашивает. Это оказался молодой лакей Сэмюэль, вежливый, услужливый юноша со сметливым румяным лицом. Я всегда испытывала к Сэмюэлю духовный интерес, и меня не оставляло желание сказать ему несколько поучительных слов. В этот раз я пригласила его в гостиную.

Он вошел, под мышкой у него был большой сверток. Когда он положил сверток на стол, вид у него сделался почему-то испуганный. «Миледи приказала вам кланяться, мисс, и сказать, что в свертке вы найдете письмо». Меня удивило, что этот краснощекий молодой человек поглядывает на меня так, будто ему очень хочется поскорей ретироваться.

Я удержала его и задала ему несколько тактичных вопросов. Смогу ли я увидеть тетушку, если отправлюсь на Монтегю-сквер прямо сейчас? Нет, она уехала кататься. Мисс Рейчел поехала с ней, присоединился к ним и мистер Годфри Эйблуайт. Зная, до какой степени мой дорогой мистер Годфри запустил свои благотворительные дела, я, признаться, очень удивилась, что он, словно какой-нибудь бездельник, тратит время попусту. Сэмюэль уже стоял в дверях, но я его остановила, задала ему напоследок еще кое-какие весьма тактичные вопросы, и вот что выяснилось. Мисс Рейчел сегодня вечером едет на бал, и мистер Эйблуайт приедет на Монтегю-сквер выпить кофе, после чего отправится на бал вместе с ней. Завтра состоится утренний концерт, и Сэмюэлю велено заказать билеты для большой компании, в том числе и для мистера Эйблуайта. «Боюсь, как бы не раскупили все билеты, мисс, – сказал сей наивный отрок, – мне бы надо поторопиться». Последние слова он проговорил на бегу, оставив меня наедине с моими тревожными мыслями.

На этот вечер у нас было запланировано срочное заседание правления «Материнского попечительского общества по переделке отцовских панталон в детские». Созваны члены правления были специально для того, чтобы заручиться советом и помощью мистера Годфри. И вот, вместо того чтобы оказать поддержку обществу, задыхающемуся, в буквальном смысле слова, от изобилия панталон, он договаривается сначала выпить кофе на Монтегю-сквер, а потом вдобавок ехать на бал! На следующий день должно было состояться праздничное собрание «Британского женского общества по надзору за воскресным времяпрепровождением служанок». Он же, душа этого общества, которое ныне переживает не лучшие времена, вместо того чтобы присутствовать на собрании, отправляется на утренний концерт! И с кем?! С самыми отъявленными греховодниками! Как такое объяснить? Увы, объяснялось это тем, что наш христианский герой предстал передо мной в новом свете, и теперь его поведение ассоциируется у меня с самым отъявленным вероотступничеством наших дней.