Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 139 – Уильям Уилки Коллинз

— Дорогая тетушка, обратите внимание на эту блестящую книгу, и больше мне от вас ничего не нужно. – С этими словами я подала ей брошюру, раскрытую на заранее заложенном месте. Какое невиданное красноречие! И какая актуальная тема: «Сатана, укрывшийся за подушками дивана».

Бедная леди Вериндер (бессильно откинувшаяся на подушки своего дивана) взглянула на книгу и вернула мне ее в крайнем недоумении.

— Боюсь, Друзилла, – сказала она, – эту книгу я прочту не раньше, чем мне станет хотя бы немного лучше. Доктор…

Стоило ей назвать имя доктора, как я сразу сообразила, чтó будет дальше. Который уж раз приходилось мне сталкиваться с тем, что печально знаменитые своим безбожием представители медицинской профессии мешают мне исполнить свой долг милосердия в отношении моих гибнущих братьев и сестер. Врач, потеряв всякий стыд, делает вид, что его пациенту нужен покой и что для больного нет ничего хуже, чем тлетворное влияние мисс Клэк и ее брошюр. Именно такой слепой материализм, коварно действующий у меня за спиной, стремится лишить меня единственной собственности, которой я обладаю при своей бедности, – права оказывать духовное воздействие на мою умирающую тетушку.

— Доктор считает, – продолжала моя бедная, введенная в заблуждение тетушка, – что сегодня у меня не самый хороший день. Он запрещает мне видеться с посторонними и требует, чтобы я если и читала, то лишь самые неприхотливые и увлекательные книги. Вот что он сказал мне перед уходом, Друзилла: «Делайте только то, леди Вериндер, отчего у вас не заболит голова и не участится пульс».

Мне ничего не оставалось, как отступить – но лишь на одну минуту, как в прошлый раз. Заяви я, что дело, которому я служу, не в пример важнее того дела, какому посвятил себя этот, с позволения сказать, эскулап, и он не преминул бы сыграть на человеческой слабости своей пациентки, пригрозив, что если она пойдет у меня на поводу, то он откажется ее лечить. По счастью, имеется немало способов посеять семена добра – уж мне ли этих способов не знать!

— Через час-другой вы, моя дорогая, возможно, почувствуете себя лучше, – сказала я. – Или же завтра утром проснетесь с ощущением, будто вам чего-то недостает, и тогда даже эта скромная книга принесет вам пользу. Вы позволите оставить ее здесь, тетушка? Ваш доктор едва ли этому воспротивится.

И я спрятала брошюру под подушку, рядом с ее носовым платком и нюхательной солью, но с таким расчетом, чтобы краешек книги из-под подушки все же выглядывал. Протянет тетушка руку за платком или солью – и, очень может быть, дотронется до книги. Ну а там, как знать, возможно, и книга рано или поздно тронет ее. Распорядившись таким образом, я сочла за лучшее удалиться.

— Позвольте мне откланяться, дорогая тетушка, отдыхайте, завтра навещу вас опять.

Тут мой взгляд совершенно случайно упал на окно, заставленное цветами в ящиках и горшках. Леди Вериндер не могла жить без этих тленных сокровищ и часто подходила их понюхать. И тут мне пришла в голову еще одна мысль.

— Можно мне сорвать цветок? – спросила я и, не вызвав никаких подозрений, подошла к окну. Но вместо того чтобы сорвать цветок, я добавила к цветам на окне еще один, свой цветок – брошюру из саквояжа, которую вложила между геранью и розами. То-то тетушка удивится! «А почему бы не сделать то же самое и в других комнатах моей бедной тетушки?» – подумала я, с ней простилась, вышла в переднюю и прокралась оттуда в библиотеку. Сэмюэль – он поднялся открыть мне входную дверь – решил, что я уже ушла, и вернулся к себе. В библиотеке на столе лежали две «неприхотливые книги», которые безбожник-доктор тетушке порекомендовал, и я в ту же минуту убрала это убожество с глаз долой, а на их место положила две свои бесценные брошюры. В верхней столовой я увидела любимую тетушкину канарейку, она что-то пела в своей клетке. Тетушка имела обыкновение кормить ее сама. На стоявшем под клеткой столике был насыпан корм, и я положила на столик еще одну брошюру, присыпав ее кормом. В гостиной мне представилась возможность с еще большим толком опорожнить свой саквояж. На фортепиано лежали ноты тетушкиных любимых музыкальных пьес, и я вложила между нот две брошюры. Еще одну я припрятала за лежавшей в соседней комнате неоконченной вышивкой – я знала, леди Вериндер любит вышивать. В небольшой задней комнатке за портьерой лежал на камине старомодный, ничем не примечательный веер. Я раскрыла девятую брошюру на самом важном месте, а веер вложила между страниц в качестве закладки. И тут я задумалась: не пробраться ли мне в спальню? Риск был велик, ведь меня могла застать наверху особа в чепчике с лентами, с нее сталось бы оскорбить меня, подвергнуть унижению. «Что с того? – сказала я себе в следующую минуту. – Оскорблений боится только плохой христианин». И я поднялась наверх, готовясь к самому худшему. Все было тихо, кругом – ни души, прислуга, вероятно, пила в это время чай. Я вошла в спальню тетушки. На стене, над кроватью висел миниатюрный портрет моего незабвенного дядюшки сэра Джона. Он словно бы улыбался мне, словно бы говорил: «Друзилла, положи сюда книгу!» По обе стороны от тетушкиной постели стояли небольшие столики. Тетушка страдала бессонницей, и по ночам у нее то и дело возникала надобность (или ей это только казалось) в самых разных вещах. Одну брошюру я положила рядом со спичечным коробком на столик от кровати справа, другую – под коробочку с шоколадными драже на столик слева. Что бы ей ни понадобилось – зажечь спичку или съесть драже, драгоценная книга наверняка бросится ей в глаза или попадется под руку и с безмолвным красноречием скажет ей: «Ну же! Познай меня! Познай меня!» Теперь в саквояже оставалась только одна книга – и только одна комната в доме, куда я еще не проникла. Этой комнатой была ванная. Я заглянула туда, и мой праведный внутренний голос, который еще ни разу меня не обманул, шепнул мне: «Ты положила эти бесценные книги повсюду, Друзилла, оставь свою последнюю брошюру и в ванной тоже, и дело будет сделано!» Я заметила, что на спинке стула висит халат и вложила оставшуюся брошюру в карман халата.