Книга Дым над Берлином, страница 4 – Ориана Рамунно

— «Я их не забыл, я еще помню, в каком порядке их расставлял».

Лампочка была тусклой, и приходилось всматриваться в буквы.

— «Я прошу их глазами: заговорите со мной, примите меня, прими меня, о жизнь, которая была прежде, беззаботная, прекрасная, прими меня снова…»

Она умолкла.

— Что такое? – спросил разносчик еды. – Устала? Давай-ка я.

Дуда покачала головой и поплотнее запахнула шаль, расшитую красными розами:

— Просто я забыла, какой была жизнь прежде.

— Прежде всего этого, да?

Она кивнула. Конечно, это не совсем правда. Если напрячься, зажмуриться, заткнуть уши и задержать дыхание, изгнав пыльную, затхлую вонь пота и страха, что-то возвращается. Прежде небо всегда было ярким и ясным. Она босиком бегала по влажной траве рядом с фургонами. Там были цветастые юбки и шали бабушки Розы. Там были львы и слоны. И был Дитер.

Гуго размешал суррогатный кофе.

Позвякивание ложечки о керамическую чашку порождало иллюзию безопасности, хотя опасность была близка, как никогда. Сидеть в городе, на который изливается огненный дождь, да еще иметь не одну тайну за душой, значило балансировать на краю пропасти. Можно было бы позволить себе упасть, покончив с долгими бессонными ночами, вроде прошедшей, но один взгляд на дверь комнаты, где спал маленький Йоиль, напоминал Гуго о том, ради чего стоило держаться.

Он посмотрел в окно, отпил глоток этого «кофе». Небо казалось расплавленным свинцом. Кипящим котлом, готовым опрокинуться на город в предрассветных сумерках. Тусклый свет проникал в кухню, окрашивая все мертвенной синевой: стол, «чугунку», гору грязной посуды в раковине. Дом спал. Гуго слышал его дыхание, поскрипывание перекрытий, покряхтывание кирпичей, еще цеплявшихся друг за друга посреди разбомбленного квартала. Гуго был одним из немногих счастливчиков, имевших крышу над головой.

Он наслаждался тишиной, столь ценной среди похоронного воя сирен, рева истребителей и треска зениток. На горизонте, где-то на окраине в направлении Бранденбурга, стоял высокий столб дыма. Пламя сожрало дома, превратив их в коптящие печи. Когда пожары гасли, оставалась лишь клубящаяся в небе серая муть. Она стягивалась и расползалась над городом, оседая на стенах и в легких.

Пламя и пепел.

Он попытался глубоко вдохнуть, и его вновь посетило ощущение мнимой смерти, не дававшее ему покоя уже несколько дней. Чем больше он старался наполнить легкие, тем сильнее учащалось дыхание. Словно силишься наполнить дырявый мешок.

— Ты жив, Гуго. Ты жив.

Он ухватился за подоконник. Если он может говорить, значит воздух в организм поступает. Непонятно, почему не хватает кислорода. Неужели рассеянный склероз отнял у него не только ногу, но и легкие? Или всему виной бессонные ночи и постоянная близость смерти, сопровождавшие их в эти месяцы бесконечных бомбардировок?

«Или это потому, что я прячу еврея».

Ветер нес запах гари. Гуго закрыл окно.

Несколько месяцев назад, во время расследования в Аушвице, он вдосталь надышался этим запахом. Насквозь пропитался им. Иной раз он просыпался весь в поту. Ему снилось, что он горит в тех печах вместе с евреями. Его тело разбухало на углях, кожа трескалась, глаза лопались, а эсэсовские собаки лаяли и жадно облизывались. Когда сирена будила его, вырывая из кошмаров, он вздыхал едва ли не с облегчением.