Книга Дым над Берлином, страница 101 – Ориана Рамунно

— Эдер носит на форме серебряный значок. Я разглядел дату и место: Киев, сорок первый год. Как Румер и отец Косты.

— Совпадение?

— Вероятно. В конце концов, там кто только не воевал.

— Не представляю, как ты распутаешь этот клубок.

— Потихоньку-полегоньку. – Гуго сделал шаг назад. – Ну и постараюсь смотреть под иным углом, как ты советуешь.

— Не понимаю…

— Я исходил из того, что кто-то убил детей во время поездки на Брокен. Изменим угол зрения, приняв на веру, что ни один иезуит не способен на убийство. А если дети Вайдта на самом деле в безопасности, как и говорилось в записке?

— Но есть же тела!

— Тела детей, не погибших в пожаре. Легкие ребенка, которого я вскрыл, были чистыми, а все трупы – босыми.

— Босыми?

— Обувь горит, верно, но не исчезает бесследно, на ногах всегда что-то остается. – Гуго посмотрел ей в глаза. – У этих детей обуви не было. Кто отправляется на экскурсию босиком? Дети Вайдтов живы, их тела заменили трупами.

— То есть авария инсценирована?

— Дитер намекнул мне, что иногда хаос – это хорошо, что не все надо расследовать. Он определенно что-то знает. А если дети живы и спрятаны в монастыре? Наверняка там полно всяких подземелий и потайных келий.

Адель встала рядом и осмотрела паутину взаимосвязей.

— От кого их защищают?

— Если узнаю, раскрою дело Вайдтов. – Гуго тяжело вздохнул. – Где можно набрать много одетых, но босых детских трупов?

— В концлагере… – едва слышно сказала Адель.

— Вот именно. Однако желательно сузить круг поисков. В каком лагере?

— В Равенсбрюке под Берлином, – мгновенно ответила она. – Там содержатся мальчики и девочки подходящего возраста.

— Значит, поедем в Равенсбрюк.

— Мне казалось, после нападения ты…

— Я поднимаюсь на ноги, как ты сама заметила. Я не брошу это дело.

В полдень нам приказывают сменить товарищей. Мы покидаем место сбора и направляемся к оврагу. Мои руки дрожат. Я не знаю, что меня там ждет. Ганс говорит, что стрелять будем в затылок, чтобы не смотреть в лицо. Надеюсь, так оно и будет, но мне тут же становится стыдно за подобные мысли.

Мы сопровождаем евреев к оврагу. В заиндевелом лесу невероятная тишина. Однако чем ближе мы к пункту назначения, тем слышнее выстрелы. Они звучат почти непрерывно, один за другим, каждые две-три секунды. Но если наши там несколько часов, значит все не так ужасно, как мне кажется. Война есть война. А раз так, нечего ныть. Надо подчиняться приказам. Как евреи, покорно идущие на бойню.

Голые, тонкие деревья мерзнут вдоль дороги. Поодаль от меня идет молодая женщина. Ловлю себя на том, что исподтишка разглядываю ее полудетское личико и побелевшие губы. Она очень красива. И трясется от холода в одном белье. Женщина ведет за руку девочку лет двух. Та смотрит на меня и улыбается. Улыбаюсь в ответ, и сердце щемит. Внутри все обрывается. Разве можно улыбаться тому, кого ведешь на смерть?

Девочка тянется к матери, мол, возьми на ручки, но ее подхватываю я. Украинские полицейские неодобрительно качают головами. Потом я понимаю, что они меня жалеют. Жалеют за то, какую рану я нанес своей душе таким естественным и диким поступком.

— Аня, Аня, – лепечет девочка.

Замолчи, не желаю я знать, как тебя зовут. Не хочу, чтобы у тебя вообще было имя. Слишком поздно. Мать с ужасом смотрит на нас. Она явно хотела бы забрать у меня дочь, но не решается. Я ускоряю шаг, притворяясь галопирующей лошадкой, и Аня смеется. Мать немного успокаивается, тычет себя пальцем в грудь и говорит: