Книга Дым над Берлином, страница 103 – Ориана Рамунно

— Более эффективный?

— И эффектный, – повторяет первый, допивая шнапс. – Мы в Белоруссии используем газ. Тоже еще надо дорабатывать, однако я уверен, что вскоре вы сами захотите его перенять. Все захотят. Если позволите, завтра я вам продемонстрирую.

Прислушиваюсь к их беседе. Даже сюда ветер доносит запах крови, крики, выстрелы. Мало-помалу разговор офицеров становится далеким и бессвязным.

Экзекуция заканчивается уже в темноте, под взошедшей луной. Луна – это чей-то глаз, он наблюдает, он судит, он смотрит в овраг, где убивают каждую Аню и каждую Мириам на этой проклятой земле.

Они сошли с поезда. Березы и ели мокли под проливным дождем. Вчерашнее ясное небо уже забыто, северный Бранденбург накрыла мертвенная пелена. Вода обесцветила все и вся. От земли пахло свежей могилой. Чего еще ожидать от места со столь мрачной аурой? Одно название чего стоит: Равенсбрюк, Вороний мост.

Адель прижалась к Гуго, прячась под зонтиком, наступила в лужу, и грязная вода забрызгала ей чулки.

— Надеюсь, я не ошиблась. Это единственный лагерь поблизости, где есть подростки обоих полов, хотя взрослые заключенные в большинстве своем женщины. «Сименсу» требуются ловкие, молодые руки.

У Гуго возникло дежавю. Он увидел машину, которую прислал за ними его двоюродный брат, и ему показалось, там ждет Тристан Фогт, чтобы отвезти их в лагерь на «кюбельвагене».

— Я, как могла, пыталась помочь здешним женщинам и детям, – прошептала Адель. – Там есть люди, у которых смелости хватит на нас двоих.

— Маленький мятеж? – Гуго припомнил Аушвиц.

— Да, маленький мятеж, – кивнула Адель, и они пошли под летним ливнем к машине, стоящей с включенным мотором. – Маленькие проявления доброты, чтобы полегче жилось в заключении. Некоторым даже удается саботировать поставки военной техники, не до конца закручивая гайки. По вечерам, в бараках, образованные учат остальных. Я старалась, насколько возможно, хотя это очень нелегко. С тебя не спускают глаз, особенно если ты неизвестно почему впопыхах перевелась из Аушвица.

Они сели в автомобиль, и солдат повез их в Равенсбрюк. Показалась мрачная каменная ограда лагеря, чернеющая на фоне мокрого неба. Мимо проносились невысокие уютные домики, тонувшие в зелени. По навесу крыльца стучал дождь; на крыльце сидела молодая блондинка с младенцем на руках. Небось жена кого-то из эсэсовцев-охранников.

«Лоханка» въехала в ворота. Промелькнуло потемневшее от непогоды озеро, в которое заключенные вываливали тачки с какой-то грязью. Потом Гуго заметил дым. Значит, и тут был крематорий, а в тачках, выходит, пепел.

Он поразился, когда понял, что все это для него не ново. Останься он в Аушвице подольше, тоже стал бы бесчувственным извергом, как эсэсовцы в Польше?

Фриц Эрнст Фишер ждал их на центральном дворе лагеря – мрачном прямоугольнике, таком же тоскливом, как и все остальное. Глянув на его нашивки, Гуго узнал, что кузен получил штурмбаннфюрера.

— Хайль Гитлер! – отсалютовал тот. – Фройляйн Краузе, рад вас видеть.

Гуго же он запросто хлопнул по плечу. Лишь тогда Гуго сообразил, что у Фрица нет руки. Он помнил двоюродного брата мальчишкой, с которым проводил каникулы на Ваттенмеере и в Ростоке. Почти ровесники, они часами собирали ракушки и плескались в ледяной воде Ваттового моря. У Фрица была овчарка, прыгавшая среди волн вместе с ними. Все это осталось в прошлой жизни, а того маленького Фрица можно было узнать лишь по голубым глазам-пуговкам. Все прочее, судя по рассказам Адель, принадлежало уже кому-то другому.