Книга Тени Гонконга, страница 31 – Кристен Лэш

Холли уходит, чтобы подготовить Красную библиотеку к первому сеансу, и разговор за столом мгновенно переключается на скандальную историю дома.

Его построил лорд Тимоти Холл в 1889 году, объясняет госпожа Лау. Через несколько лет жена лорда здесь и повесилась, но это было только начало истории. В начале двадцатого века сын первого лорда Холла позвал гостей на ужин, а в итоге на следующее утро местный доставщик обнаружил изуродованные трупы всех гостей и хозяина. Потом, десять лет назад, во время войны – Холлов тогда интернировали в лагерь Стэнли, – дом заняли японские жандармы-кемпейтаи, собираясь использовать его для массовых казней китайских узников. Но не успели они приступить к делу, как набросились друг на друга. Их нашли в большом зале, все вокруг было забрызгано кровью.

Этот дом просачивается вам в голову, как вода из канализации, говорит госпожа Лау. Вы тоже начнете видеть что-нибудь странное.

Мы все начнем.

Настроение в столовой меняется, все опасливо понижают голос.

— Смотрите! – кричит одна из близнецов, показывая куда-то за спину Мей, и Мей инстинктивно поворачивается, запоздало вспоминая, что стены столовой увешаны зеркалами.

Просто шутка, чтобы снять растущее напряжение. Одна из близняшек начинает смеяться, потом и вторая. Их отражения тоже смеются.

И отражение Мей смеется.

Мей поднимает ладонь к губам. Они плотно сжаты.

Шанхай, август 1937 года

Я швыряю рисунок и все остальное через весь чердак в сторону шкафа и закрываю лицо руками, потому что это уж слишком, это чересчур – меня похитили, привезли в дом, который воняет, будто его сварили в бататовом супе, жажда такая, что я готова пить из пруда с рыбками, а от голода скоро начну собственные локти грызть, меня заперли на чердаке, который не очень-то отличается от зала почитания предков, только еще более пустой, а может, и не пустой, потому что, может быть, кто-то прячется в шкафу, может, именно это и означает рука на картине, и это уж слишком, это все чересчур…

Сзади что-то шуршит.

Первая Жена?

О, пожалуйста, пожалуйста, я сегодня не буду убегать, просто выпустите меня…

Я чуть-чуть раздвигаю пальцы, чтобы посмотреть, что происходит, и готовлюсь снова зарыдать.

Это не Первая Жена.

Это кто-то совсем незнакомый.

У отверстия в полу, откуда идет вниз лестница, стоит девушка с высокой прической, из которой, словно топор из дерева, торчит длинная перламутровая шпилька. Она изящно движется ко мне, практически скользит – ее перебинтованные ножки даже меньше, чем у бабули. Кожа у нее серая, как у речного дельфина. Ма бы сказала, что это из-за дурной печеночной крови у нее в организме. Надеюсь, все дело просто в плохом освещении, потому что лунного света в комнату пробивается совсем чуть-чуть и до нее он не доходит.

Она смотрит на меня и поднимает руку с поджатым большим пальцем.

Поднимать вот так четыре пальца не к добру, потому что слово «четыре» звучит как слово «смерть», но я не решаюсь это произнести вслух. Губы у нее шевелятся, она что-то говорит, вдыхает и выдыхает, а потом прижимает руку с четырьмя вытянутыми пальцами к самому сердцу, будто указывая на себя.

Кажется, она пытается сказать мне, как ее зовут.

Четыре?

Погодите-ка.

Четвертая Жена?

Я не помню, сколько, по словам Третьей Жены, в доме жен. Эта девушка выглядит слишком юной, чтобы быть замужем за Дядей, но ма всегда говорила, что на солнце люди поджариваются, как булочки. Может, если сидеть на чердаке, это замедляет старение. Почему она продолжает что-то беззвучно говорить? Почему не вслух? У нее что, тоже ма пропала? Она тоже дала какой-то обет? Девушка улыбается мне – нет, не улыбается. Она просто открывает рот как можно шире.