Книга Тени Гонконга, страница 126 – Кристен Лэш

Когда Макс заходит в кухню, я сижу за столом и режу красную бумагу для фонаря. Это последняя оставшаяся у меня бумага, не знаю, когда смогу достать новую. Макс снимает очки и играет с ножом, который я отложила, – крутит его в руках. Его явно что-то беспокоит, я это вижу: вечереет, уже сумрачно, все вокруг кажется призрачным, но света хватает, чтобы разглядеть борьбу эмоций у него на лице.

Может, его мучают тревога и сомнения, потому что он наконец собирается вернуться домой. У меня таких сомнений нет. Правда, придется перед посадкой на корабль набить карманы шанхайскими специями, но хотя бы карманов у меня будет много, столько на мне будет слоев одежды. В Мюнхене снег идет каждую зиму, если верить Максу, и это не редкий здешний снежок, напоминающий карандашные стружки.

А может, мы сейчас обсудим, что именно ему явилось прошлой ночью в видении будущего.

— Можно мне нож? – прошу я.

Он отдает мне нож.

— Я слышал, ты разговаривала сегодня с людьми об атомной бомбе, – говорит он.

Я киваю.

— Они сказали, что американцы пытаются закончить войну и что вполне допустимо убить одних людей, чтобы спасти других.

— А тебе так не кажется?

Вот об этом он хочет поговорить? Об атомной бомбе? О войне?

— Я не знаю, что и думать, – говорю я, пожимая плечами. – Помнишь, ты мне как-то сказал, что видел зло в армиях, в правительствах, в народе? – Я на секунду останавливаюсь, рассматривая ближайшие ко мне прорези. – Мы оба это видели. У тебя всегда получалось, что эти две силы постоянно противодействуют друг другу – добро против зла. Мне иногда трудно увидеть добро.

Макс жестом просит посмотреть мою незаконченную работу, и я передаю ее ему.

— Это должен был быть фонарь, – говорю я, – но я неправильно кое-что прорезала. Не очень понимаю, как его потом зажечь.

Он надевает очки – они треснули и сидят на нем странно – и рассматривает мою работу с разных сторон.

— Я не думаю, что в мире есть кто-то или что-то безупречно хорошее, – говорит Макс. – Потому что война между этими двумя силами, как ты их назвала, идет, по-моему, не снаружи, а внутри. В каждой армии, в каждом правительстве, в каждом народе. В каждом отдельном человеке. Во всем, что есть на свете, одновременно существует и то и другое, противоположности, но одинаковые. Как инь и ян…

— Во всех? – с большой дозой скептицизма уточняю я.

— Во всех.

— И в солдатах, которые убили мою семью?

Снова воцаряется тишина, но мягкая.

— Я простил то зло, которое причинили мне, – говорит Макс, опуская вырезку. – Прощать зло, причиненное другим, мне сложнее. Есть люди, к которым я не могу быть и никогда не буду милосердным. Но еще я знаю, просто знаю, что у каждого человека на свете был когда-то шанс на другое будущее. Другой исход. Что в начале перед нами открыто очень много возможных путей, и оказаться именно на таком пути, когда было так много других, – это трагическая судьба. Я верю, Мей, что если мы это понимаем – и находим милосердие там, где нам не найти прощения, – то нам легче найти путь, правильный для нас. Именно так было со мной.

— Правда? – с трудом выговариваю я.

— Да, – очень спокойно отвечает Макс. – Думаю, жизнь, полная стремления к мести, наполненная ненавистью, – это просто еще одна потерянная жизнь. – Он аккуратно кладет вырезку на стол между нами. – Знаешь, моя бабушка бы тебя полюбила.