Книга Попечительница, страница 94 – Наталья Шнейдер

В таком ракурсе я об этом не думала.

— Мы начнем с пятидесяти рублей. А сколько она будет стоить через пять минут торгов — я сказать не берусь.

— Кажется, мне стоит связать еще одну, — хмыкнула я.

— После ярмарки — сколько угодно. До нее не советую.

— Почему?

— Потому что сейчас это единственная такая шаль. Вторая превратит ее из диковинки в товар.

Я рассмеялась и стала складывать ее обратно в корзину.

— Вы успели поговорить с купцами?

— С некоторыми. Пока дата не была определена окончательно, я не видел смысла обходить всех. Но предварительное согласие получил. Будут бакалея, сласти, галантерейный товар.

— Отказывались многие?

Павел Егорович поднял на меня глаза. Я спохватилась.

— Простите. Не отвечайте. Значит, к согласившимся можно будет вернуться теперь, когда есть дата.

— Завтра же начну, — кивнул он. Достал еще один лист — в этот раз исписанный. — Иван Петрович Ширяев также изъявил желание участвовать.

— Ширяев?

— Да.

Надо же. Я почему-то была уверена, что после истории с приглашениями Иван Петрович скорее добровольно пожертвует деньги на памятник моей бестактности, чем принесет товар на устроенную мною ярмарку.

Хотя почему, собственно?

Дворянское собрание, половина губернского общества, возможность показать товар людям, которых в свою лавку он не всегда заманит. И заодно предстать перед теми же людьми щедрым благотворителем, готовым забыть любые мелкие недоразумения ради сирот.

Я бы на его месте тоже пришла.

— Он уже сказал, что именно собирается выставить?

— Нет. Только подтвердил, что готов участвовать после объявления окончательных условий.

— Что ж. Будем рады.

Кажется, получилось достаточно убедительно.

Оставались сущие пустяки: найти десятки столов, расставить их так, чтобы люди не передавили друг друга, договориться со всеми участниками. Протащить сборник через цензуру и напечатать его. Продать пятьсот билетов. Не потерять при этом ни одного ребенка, рубля, ни собственного рассудка.

И спектакль. Еще спектакль.

Но теперь хотя бы деньги перестали казаться стихийным бедствием.

— Павел Егорович, благодарю вас.

Он поднялся вслед за мной.

— Для того вы и пригласили меня в казначеи.

— Вообще-то я приглашала вас следить, чтобы деньги не расползлись в неизвестных направлениях.

— Это тоже.

Я взяла корзину. Сумской покосился на нее.

— Только шаль не помни́те.

— Она переживет дорогу.

— После сегодняшнего разговора я отношусь к ней как к части капитала комитета. — Он улыбнулся. — Как приятно, когда дама не любит сидеть без дела.

Пакет от Ольги мне принесли после завтрака. Внутри бумажного свертка лежала перевязанная бечевой рукопись и короткая записка, в которой после всех подобающих расшаркиваний сообщалось: «Дмитрий Александрович одобрил. Можно передавать цензору».

Я устроилась у окна, распустила бечеву и начала читать.

Узнаваемого в сказке остались только девочка, дорога, вымощенная желтым кирпичом, Страшила, Железный Дровосек и лев. Изумрудный город превратился в Зеленый сад, Гудвин остался мудрым, но перестал быть правителем, и девочке он помог вернуться домой без дополнительных заданий.

Все остальное Ольга со Строгановым вычистили с усердием хирургов, удаляющих опухоль вместе с приличным краем здоровой ткани.

Никаких страстей с убийствами злых колдуний — ни домиком, ни ведром воды. Исчезла буря, подхватившая домик и унесшая неведомо куда — видимо, чтобы не вводить в сюжет сверхъестественные силы. Девочка просто попала в чужую страну после несчастного случая. Никаких, упаси господи, разоблачений правителя. Опасности тоже стали такими, чтобы дети могли испугаться ровно настолько, насколько полагается на детском представлении, а их матери не начали хвататься за сердце.