Книга Попечительница, страница 158 – Наталья Шнейдер

Я встретилась взглядом с Белозеровой.

— Сестре пускали кровь три раза, — произнесла она одними губами.

— Что вы там шепчетесь? — Светлана приподнялась на локте.

Я вернула записку Белозеровой и повернулась к ней.

— Григорий Иванович велел передать, что его задержал другой пациент. Постараемся справиться сами.

— И слава богу, — выдохнула она. — Если бы мужчина начал осматривать меня так, как вы, я бы умерла со стыда прямо на месте.

Я пожала ей руку.

— Вы справитесь.

В самом деле «слава богу». Шестнадцать унций, насколько я успела выучить местные меры, это примерно четыреста восемьдесят миллилитров крови. Примерно столько же забирают у доноров — но здоровых, планово и с возможностью восстановиться потом. Перед родами такая процедура пользы точно не принесет.

— А лед на голову? — спросила Белозерова.

— Вреда от него не будет, если у Светланы Сергеевны болит голова…

— Болит, — подтвердила та. — И лицо горит.

Конечно. Нитроглицерин.

— Тогда велите принести. И, если можно, бумагу и перо.

Белозерова сама подала мне письменный прибор с бюро у окна. Бумага была плотная, с тиснением по краю, и пахла фиалкой.

Я обмакнула перо и замерла над листом.

«Андрей».

Самое простое. А вот как подобрать выражения, чтобы и не соврать, и не заставить волноваться?

«У Светланы Сергеевны прежде срока начались роды. Договориться с повитухой не успели…»

Ладно, на самом деле я не знаю, успела ли Белозерова договориться с повитухой. Но, судя по тому, что сейчас Софья Андреевна о ней и не вспомнила — либо не успела, либо понимает, что от повитухи толку будет немного.

«Софья Андреевна послала за доктором, но оба заняты происшествием у Хлебной площади. Я осталась помочь. Когда освобожусь, не знаю. Возможно, к ужину быть не смогу. Анна».

Я подумала еще немного и дописала: «Прости».

Он поймет, за что я извиняюсь и почему остаюсь в пасхальный вечер у постели чужой роженицы. Хотя лучше бы не понял.

— Пусть отнесут в губернаторский дом, — сказала я, отдавая записку Белозеровой. — Если Андрея Кирилловича нет, пусть отдадут Степану, его камердинеру. Он найдет.

Остальные листки я сложила стопкой рядом с тонометром. Пригодятся. Я достала из сундука свое прокипяченное платье и повернулась к Белозеровой.

— И скажите, где я могу переодеться?

Переодевалась я в будуаре Софьи Андреевны. Горничная помогла мне снять праздничное платье, с рабочим я справилась сама: застежка на нем была впереди, и я собственноручно расширила петли и пришила пуговицы такого размера, чтобы не бороться с ними. На голову — косынку, и так, чтобы ни одна прядь не выбилась. Рыбница в сундучке оставалась закрытой, крышка проложена ватой. В последний раз я ставила ее в печь три дня назад. Кетгут, как и должен, плавал в растворе люголя.

Но лучше бы не пригодилось.

Когда я вернулась в спальню, на голове у Светланы уже лежал пузырь со льдом, обернутый полотенцем. Лицо горело, но глаза были ясные, осмысленные. Она ошарашенно оглядела мое платье, косынку, однако решила не расспрашивать.

Давление — сто семьдесят на сто пять. Все еще очень высокое. Но не двести. Дыхание — шестнадцать в минуту, ровное.

Я откинула край одеяла, нащупала сухожилие под коленом и легонько ударила ребром ладони. Нога дернулась. С другой стороны — тоже.

— Это еще зачем? — изумилась Светлана.