Книга Ягодка для двух мажоров, страница 34 – Тома Глуб

Я вспоминаю нашу ночь на сеновале — теплую, безрассудную, ту самую, после которой мы решили, что будем вместе… И меня передергивает от мысли, что кто-то мог за нами наблюдать. Стыд и злость смешиваются в такой густой коктейль, что хочется что-то кому-то сломать.

— Спасибо, что сказал, — говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. — Иду искать Глеба.

Нахожу я его во дворе у тети Вали — он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.

— Костян, — говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. — Опять…

Топор замирает в воздухе на середине замаха.

— Что на этот раз? — спрашивает Глеб, не оборачиваясь.

Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали — про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.

— Он нас видел? — спрашивает он наконец, аккуратно вонзая топор в колоду.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Может, видел кусок, может, просто выдумал, чтобы отомстить за клуб. Какая разница? Если по деревне разнесется, что Машу…

— Никакой разницы, — обрывает меня Глеб, и в его голосе появляется та самая ледяная нотка, которую я слышал у него разве что пару раз в жизни. — Ни в том, ни в другом случае это не должно долетать до ее матери первым от чужих людей. Она должна услышать правду от самой Маши. Не от бабок у магазина, которые еще и приврут по дороге для красочности.

Я киваю, чувствуя, как у меня самого внутри что-то сжимается от несправедливости происходящего. Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто полюбили одну девушку — вдвоем, по-дурацки, не по правилам… А расплачиваться за это, получается, придется в первую очередь ей.

— Надо ей сказать, — говорю я. — Пока Костян сам все не испортил.

Мы находим Машу в огороде — она полет грядки с таким остервенением, что становится ясно: слухи уже долетели и до нее самой, кто-то из подруг, может, успел шепнуть. Она поднимает на нас глаза — покрасневшие, злые, — и я понимаю, что опоздал.

— Оля мне рассказала, — говорит она глухо, не поднимаясь с колен. — Прибежала специально предупредить. Костян уже всей деревне раструбил.

— Мы разберемся, — говорю я, присаживаясь рядом с ней прямо в пыль. — Обещаю.

— Как вы разберетесь? — она смотрит на меня с какой-то отчаянной злостью, но не на меня, скорее на весь мир разом. — Что вы сделаете? Побьете его снова? Он же после этого еще громче кричать начнет! Вот, мол, видите, я прав был, за что мазурики и бросились защищать свою девку. Мне тут жить, Рома! Не вам! Вы уедете в свою столицу, а я останусь с этой репутацией на всю жизнь!

Ее голос срывается на последних словах, и я вижу, как она пытается сдержать слезы — злится сама на себя за эту слабость еще больше, чем на Костяна.

— Мы не будем бить, — тихо говорит Глеб, опускаясь на корточки перед ней. — Я придумал кое-что получше. Без единого синяка.