Книга Ягодка для двух мажоров, страница 35 – Тома Глуб

— Что? — она недоверчиво смотрит то на него, то на меня.

— Доверься мне, — просит Глеб, и в его голосе столько уверенности, что даже я, зная его далеко не первый год, невольно верю, что он и правда что-то придумал стоящее.

Маша долго молчит, теребя в пальцах вырванный сорняк, а потом вздыхает и кивает устало, но с проблеском надежды в глазах.

— Ладно, — говорит она. — Только быстро. У меня еще грядки полоть до вечера, а голова уже кипит от всего этого.

Я смотрю, как она возвращается к работе, вымещая на несчастных сорняках всю накопившуюся злость, и думаю про себя, что если Костян сегодня еще хоть раз попадется мне на пути, я вряд ли сдержу обещание насчет «без кулаков» — что бы там ни придумал Глеб.

Вечером, когда солнце клонится к закату, а от реки тянет прохладой, мы втроем сидим на крыльце и составляем план, будто настоящие заговорщики. Глеб рассказывает, что узнал от Серого прошлой ночью за рюмкой самогона историю про кражу на складе сельпо, в которой якобы замешан сам Костян. Правда это или нет, никто толком не знает, но, судя по нервному лицу Серого, когда он это рассказывал, доля правды там точно есть.

— Значит, завтра, — подытоживает Глеб, глядя на закат. — Разберемся раз и навсегда.

Маша прижимается ко мне с одной стороны, к Глебу с другой, и хотя тревога никуда не девается, впервые за этот тяжелый день я вижу у нее на лице что-то похожее на облегчение…

Глеб

Костяна мы находим у сельского магазина — он подпирает облупленную стену с той нарочитой развязностью, за которой обычно прячется большая неуверенность в себе. Рядом с ним топчутся двое его вечных прихлебателей, которых я даже по именам толком не знаю — кажется, кто-то Димон, кто-то Санек.

— О, — цедит Костян, завидев нас издалека, и на его лице расползается кривая усмешка. — Заступнички опять пожаловали. Хотите добавки, как в прошлый раз? Могу устроить.

— Нет, — спокойно говорю я, останавливаясь напротив него на расстоянии вытянутой руки. — Хочу поговорить.

Он напрягается, готовясь то ли к драке, то ли к бегству — видно по тому, как переступают его ноги, как чуть подрагивают плечи. Но я просто стою, засунув руки в карманы, и говорю тем самым голосом, каким разговаривал с деловыми партнерами отца на самых важных переговорах, — ровным, ледяным, без малейшего намека на угрозу, но не оставляющим никаких вариантов для маневра.

— Ты обо мне и Роме можешь говорить что угодно, — начинаю я. — Мы городские, нам, в общем-то, все равно, что подумает о нас деревня — мы тут временно, погостим и уедем. А вот Маше здесь жить. Всю жизнь. С той репутацией, которую ты сейчас пытаешься ей испортить из личной обиды, что она тебя отшила еще в десятом классе. Да-да, — добавляю я, увидев, как у него на скуле дергается мышца, — она рассказывала. Все рассказывала, в подробностях…

— Я ничего такого не…

— Ты рассказываешь всей деревне, что видел то, чего не видел, — перебивает его Рома, вставая рядом со мной плечом к плечу, и в его голосе, обычно легком и насмешливом, вдруг звенит настоящий металл. — А если и видел — то не твое собачье дело, Костян. Совсем не твое. У тебя своей жизни нет, что ли, раз в чужую лезешь с такой охотой?

Прихлебатели Костяна переглядываются, явно не ожидая от нас такого спокойного напора — видимо, рассчитывали на очередную драку, где можно с чистой совестью снова свалить все на «зарвавшихся мажоров».