Книга Ягодка для двух мажоров, страница 37 – Тома Глуб

— Уладили, — коротко говорю я.

— Без единой драки! — гордо добавляет Рома, картинно разводя руками. — Прикинь, Глеб теперь еще и переговорщик высшего класса. Скоро в ООН позовут.

Маша смотрит на меня долго, изучающе, будто не может до конца поверить, что все действительно закончилось так спокойно. А потом вдруг вскакивает и обнимает — быстро, крепко, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Спасибо, — шепчет она. — За то, что не полезли драться сразу. За то, что вообще подумали, прежде чем действовать…

— Мы учимся, — говорю я, обнимая ее в ответ и через ее плечо ловя взгляд Ромы — тот довольно щурится, как сытый кот, наблюдающий за любимым хозяином. — Медленно. Но учимся, ягодка. И, кажется, у нас неплохо получается.

Маша

Слухи стихают на удивление быстро. Костян ходит теперь тише воды, ниже травы, а его прихлебатели предпочитают лишний раз не упоминать при мне ту историю — видно, стыдно даже им. Дни снова становятся такими, какими были в начале лета: жаркими, длинными, наполненными самой обычной деревенской суетой — грядки, куры, вода, стирка, редкие вылазки на речку по вечерам.

Но мир, как назло, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда кажется, что самое страшное уже позади.

Мама узнает не от Костяна и не от деревенских сплетниц…

Это случается в четверг, обычный, ничем не примечательный день. С утра парит, к обеду небо начинает наливаться той особой густой синевой, которая обещает вечернюю грозу. Мама уходит в сельсовет пораньше — какая-то срочная отчетность по итогам квартала, — а я, закончив со своими грядками, перелезаю через плетень к тете Вале помочь с закруткой: у нее в это лето небывалый урожай огурцов, банки не успевает закатывать.

Мы работаем до самого вечера — я мою банки, тетя Валя колдует над рассолом, а Рома с Глебом таскают воду и дрова для летней печки, то и дело устраивая нам небольшое представление: то Рома роняет ведро себе на ногу и театрально воет, то Глеб делает вид, что вообще ничего не заметил, чем доводит его до белого каления. Мы смеемся, время летит незаметно.

К вечеру, когда самая тяжелая работа сделана, а тетя Валя уходит в дом накрывать на стол, мы наконец позволяем себе выдохнуть. Я забираюсь на скамейку под старой яблоней — той самой, где меньше месяца назад Глеб и Рома предлагали мне свое дурацкое, наглое, безнадежно затягивающее «без обязательств», — и Рома тут же плюхается рядом, притягивает меня к себе на колени, будто это самое естественное дело на свете.

— Тяжелый день, — вздыхает он, утыкаясь носом мне в макушку. — Меня в жизни столько банок не пугало, сколько же у тети Вали огурцов за одно лето…

— Скажи спасибо, что не сама банка на тебя напала, — фыркаю я, устраиваясь поудобнее.

Глеб подходит с другой стороны, садится рядом на траву, вытягивает длинные ноги, и его рука ложится мне на щиколотку — тепло, привычно, без тени той настороженности, что была в начале лета. Мы сидим втроем в золотистом вечернем свете, болтаем какую-то ерунду, и я думаю, что вот оно, счастье, — простое, домашнее, никому не мешающее.

И именно в этот момент, когда Глеб наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в висок, а я смеюсь чему-то, что сказал Рома, скрипит калитка.

Мама возвращается из сельсовета раньше обычного, и заходит во двор тети Вали, чтобы позвать меня, вероятно…