Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 20 – Галина Колоскова

Очки находятся на подоконнике в ординаторской. Я сама их туда положила вчера вечером, когда смотрела на ночной город и пила чай. Память отказывает? Или просто не хочет запоминать то, что не связано с работой?

Лена появляется в дверях с таким лицом, что сразу понимаю — случилось нечто серьёзное. За эти годы я научилась читать её как открытую книгу. Сейчас в глазах верной помощницы смесь страха и надежды.

— Ася Григорьевна. Результаты Саши пришли.

Я замираю. Секунда… Две… Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом разгоняется так, что становится трудно дышать.

— Давай.

Лена протягивает лист. Беру его и смотрю на строчки. Медицинские термины, проценты, показатели. Заключение внизу.

Злокачественная тератома.

Читаю дальше.

Чувствительная к химиотерапии.

Выдыхаю. Всё не настолько безнадёжно.

— Лена, — произношу с облегчением. — Готовь консилиум. На сегодня, на четырнадцать ноль-ноль. Собери всех: химиотерапевта, онколога, реаниматолога, анестезиолога. И Каримова.

— Каримова? — Лена удивлённо поднимает брови. — Он же сосудистый...

— Я знаю, кто он. Позови.

Лена исчезает. Я остаюсь одна с листком бумаги в руках. Смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло. Небольшое, робкое, но настоящее. Шанс… У Саши есть шанс!

Иду в палату. Мальчик сидит на кровати, обложившись учебниками. Он готовится к экзаменам, хотя какие экзамены, когда у тебя в груди опухоль размером с кулак?! Мать рядом, вяжет бесконечные носки. Увидев меня, роняет спицы.

— Ася Григорьевна?

— Хорошие новости, — успокаиваю, старательно растянув губы в улыбке. — Опухоль злокачественная, но чувствительная к химии. Мы можем попробовать уменьшить её перед операцией. Это повышает шансы.

Ольга Ивановна смотрит на меня, и её лицо меняется. Сначала страх, потом недоверие, потом надежда. Такая отчаянная, что у меня сжимается сердце.

— Значит... — шепчет она. — Значит, не всё потеряно?

— Не всё. Мы будем бороться!

Саша закрывает учебник. Смотрит на меня. В его глазах — выражение, от которого внутри всё переворачивается. Взрослое, понимающее, благодарное.

— Спасибо… — говорит он тихо. — Спасибо, что не бросили!

Подхожу, кладу руку ему на плечо. Худое, острое, как почти у любого подростка.

— Ты справишься, — уверяю. — Ты сильный. А мы рядом.

Выхожу из палаты. В коридоре прислоняюсь к стене и позволяю себе постоять минуту с закрытыми глазами. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Волина?

Каримов. Стоит в конце коридора, смотрит на меня. В руках — история болезни, на лице — обычное его выражение, спокойное и чуть насмешливое.

— Лена сказала, консилиум в два. Я приду.

— Хорошо.

Он подходит ближе. Останавливается рядом, тоже прислоняется к стене.

— Тератома? — спрашивает уверенно, словно прочёл заключение.

— Да. Чувствительная.

— Это хорошо.

— Знаю.

Мы молчим. Рядом с ним молчать легко. Он не лезет с вопросами, не пытается утешить. Незримая поддержка. И этого достаточно.

— Тяжело? — спрашивает он вдруг.

— Что?

— Давать надежду. Зная, что можешь не справиться.

Я смотрю на него. В тёмных глазах — понимание. Настоящее, не показное.

— Тяжело, — признаюсь, после вздоха. — Но не давать — ещё тяжелее.

Он кивает.

— Идёмте, Волина. До консилиума ещё час. Надо перекусить.

— Не хочется.

— Надо! — Он берёт меня за локоть. — Вы вчера не ужинали, сегодня не завтракали. Если упадёте в голодный обморок, кто будет оперировать Сашу?