Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 27 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

— Много не спрашивай. Про охрану. Ее не хватает! Беженцы все прибывают и прибывают. И многие охранники, не все, тоже добровольцы. Прикинь! Насилие по отношению к женщине – это самое ужасное в этих лагерях. Кристиан… Он теперь в самой Тулузе живет. Мы мирно разошлись. Все равно я люблю своего русского мужа. И ту российскую жизнь. От которой я, как дурочка, бежала. Хотела к дочкам поближе! Но в 68 лет ты уже никому из детей не нужен. А Улька разошлась, ты знаешь? Но на меня вообще не смотрит. Почему-то считает меня виноватой. Обе ругают меня, что заделала их комплексатиками. Просто «Осенняя соната» Бергмана или как там этот фильм про двух дочек и маму-актрису?

Тетя Галя сценическим движением налила себе бордо в бокал и жадно его выпила. Теперь интуиция подсказывала Лене, что нужно, кажется, отслужить некую этикетную службу, а потом удрать. Куда же конкретно? Поразмышляем постфактум. Ведь мама с тетей Галей до нашего французского мужа были не разлей вода. Лена тоже всегда любила Галю, ходила на ее спектакли и на капустники с участием Гали. Да, талант – это стра-аш-но! Так говорили на лекциях по психологии в педУ. И так говорила иногда ее мама, имея в виду, конечно, свою сестрицу Галю.

— Ну как дела у тебя, Ленок? – немножко отвлеклась от бутылки Галя. Но ведь наверняка даже не станет слушать. – Ты закончила своего Одоевского?

Здесь следует пояснить, что Ленок училась в аспирантуре Герценовского педуниверситета по русской филологии. Училась, но, как водится, вовремя не закончила диссертацию (именно по Одоевскому) и не защитилась. Осталась в Питере, с трудом устроившись и совсем не по специальности – менеджером в магазин «Мастерица». Сам объект ее деятельности ей до безумия нравился: ткани, нитки, кружева, почти 19‑й век. Работа с 10 утра до 10 вечера, а платили гроши, сущие гроши, это так, одно название – менеджер. Чтобы звучало престижнее. Если было мало покупателей и не наведывалось начальство, творила коклюшечные кружева. Поскольку так тренировалась мелкая моторика, то в голове начинали роиться мысли о завершении текста диссертации, очень хотелось написать про несносное для Одоевского жаркое кавказское лето, которое привело его к смерти, – лето 1839 года. Маленький ноут «Леново» был всегда под рукой. Но шеф требовал, чтобы наличествовал анализ только текстов, а не биографии. Правда, шеф скоропостижно умер, даже немножко похоже на Одоевского: разгоряченный чем-то игристым, с разбегу бросился охладиться в Черное море, потом занемог, залихорадил, медики тоже не спасли, как и Одоевского, недаром давно уже известно о бесполезности антибиотиков – для некоторых субъектов. А нового шефа ей надо еще искать. Или она так и закончит диссертацию без начальства над головой?

Галя прервала ее размышления и совершенно трезвым, четким голосом продекламировала:

— Это было в той, счастливой жизни! Читаю моим ребятишкам, а они так полны советского, антисамодержавного пафоса. И нам всем еще все ясно. Еще нет той окрошки в голове, которая забурлила в перестройку. Эх, декабристы-масоны, разбудившие Герцена. Да лучше б не будили, – Галя перешла от декламации к слегка мурлыкающей скороговорке.