Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 15 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

— Проснулись, Дмитрий! Как я рад. А может быть, хотели еще поспать. Я тут со своими лекциями и воображаемыми студиозами. Мне это необходимо. Знаете ли, как балерине, которой в старости, на подагрических ногах, а надобно каждый день к станку перед зеркалом.

Старик снова неловко взмахнул рукой, как указкой, и рассеянно улыбнулся в зеркало.

«Вот урод, – подумал Лесовой. – Какой же красавицей надо было быть его жене, чтобы сфабриковать такого красавца-сына в постели с этим крокодилом и уравновесить банальность его лица. Правда, его жена тоже особой уравновешенностью, видимо, не отличалась. И папа с приветом, и сын с приветом. Болен русский народ, серьезно болен. Один из РКПбистов, Каменев, временно инкогнито вернулся на родину через Финляндский вокзал и так прямо и доложил потом в „Петрограде“: весь тамошний народ там безнадежно болен. Ему, правда, какой-то меньшевичок, контрик, на ходу бросил: „Да вы и убивцы народа, сами довели“, – а потом на всякий случай покинул собрание…»

— Чайку, стало быть? – любезно предложил старик. – Да и поговорить не мешало бы. Вы мне нравитесь, хотел бы с вами встретиться, да хоть снова в «Петрограде».

Лесовой вспомнил, что эту уловку «Вы мне нравитесь» он еще вчера днем сам употребил.

— Я опаздываю на поезд, – сухо отрезал Лесовой.

«Старик явно хотел рассказать о том парне с фотопортрета, но не дождется. За этим просматривается какая-то провокация, поэтому лучше проигнорировать. Никаких контактов, никаких разговоров! Даже не надо благодарить за постой. Скорее бы с глаз его долой и забыть эту подлую семейку».

— Вы в следующий раз можете на меня рассчитывать, на приют у меня здесь, – растерянно залопотал старик, несколько удивляясь грубому равнодушию гостя.

Лесовой закинул за плечо холщовый старый мешок, кивнул старику и предпочел смыться через внутренний дворик, где в песочницах играли дети, а чинные бонны на скамеечках неторопливо перекидывались словами, поглядывая за детьми. Одна бонна в бархатном чепце показалась ему до боли знакомой. Чепец смотрелся нелепо, это в Питере так модно было ходить в 1917 году. Пока чепцы не стали менять на муку.

«Она знакома именно до боли, эта бонна. Это самая сильная любовь моей жизни. Неужели она здесь? Этого не может быть. И не пошла бы она в услужение никому. Она давно затерялась где-то на просторах Российской постимперии – Директории. Не исключено, что в тюрьме. Ее могли засадить как жену большевика. И все-таки это она. Ее изгиб шеи, капризные красивые губы. Не очень густые, но аккуратные, как у Жизели в балете, волосы. Не такая красивая, как ее братовья. Но „душа тобой уязвлена…“ Стоп, фамилия ведь та же. Они же Щербинские. Значит, старик – отец этого сумасшедшего и еще и моей Юли. Ну да, он мне об этом и говорил в „Петрограде“. Возвратиться снова к нему и спросить про Юлю? Почему я так плохо соображаю?»

Вместо квартиры Щербинского ноги сами повернули по направлению к старомодной бонне. Но она оказалась довольно молодой девахой, которая вопросительно-тревожно, опасливо вздрогнув, посмотрела на Лесового. Лет двадцать – двадцать пять, Юля не может так молодо выглядеть, даже если у нее шизофрения. Юле сорок с хвостом.

— Юля, ты? – на всякий случай тихо спросил и протянул к ней руку Лесовой.