Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 14 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

— Нам в Петрограде пришлось обменять пианино на муку. Мы совсем опухали с голоду, а мука оказалась с жуками, – словно оправдываясь, пояснила мама.

— Как бы нам не пришлось это фортепьяно тоже на что-то съедобное менять, нас же пятеро все-таки, – робко заметила дядина жена Ефросинья.

Коля почувствовал опять невероятную усталость, чуткая бабушка это заметила и сказала тете Фросе:

— Тут среди нас есть раненные вражьей пулей. Может, прикажешь парня уложить где-нить?

Колю быстро уложили на топчане во флигельке. Хорошо, что он вроде теперь не заразен, иначе бы не поехал в гости. Сил идти по ягоды у него не было. Разбрелись по лесу все, кроме Оли, которая не спускала с Коленьки восторженных глаз, то отпаивая его какими-то травами, то прикладывая марлю на лоб. Пришли с полными корзинами часа через три, варенье решили не варить, а съесть витамины живьем. Вечером сыграли под лампой в лото и порассматривали семейные фото. Коле отдали лишнюю сепию с него самого, датированную 1917 годом. При взгляде на это фото Колю охватило странное сочетание нежного счастья и дикой тревоги. В ушах опять зазвучали гаммы Черни, перебиваемые сверчками со двора. Он хотел спать, но заснуть не мог. Невысокий, яркий, очень привлекательный мужчина возраста его отца, но в начальственной шинели, с не вполне правильными и не совсем обычными для русского глаза чертами лица, почему-то пошел к Коле. В руках солдатская папироса. Зачем ему она? Это портит весь его образ.

«При дочках курил, да, при Алеше – нет, никогда», – словно извиняясь, пояснил зачем-то он.

Кто это? Да разве я мог забыть Его? Коля даже привстал с топчана. Волосы словно поползли по его голове и стали подниматься. Он весь задрожал.

— Меня нет, – сказал Николай Второй. – Меня не стало, когда твой дедушка еще крепко спал. Ночью. Ты не спал. После температуры долго не спят. Ты выздоравливаешь, ты путаешь день с ночью. Нас всех расстреляли. Моих детей, супругу, даже врача, собаку и повара.

— Как расстреляли? Почему? – Коля похолодел.

— Не почему, а зачем.

Старик Щербинский почел своим долгом приволочь, словно на буксире, опьяневшего Лесового в свою скромную квартирку рядом с Булонским лесом. Дочь Клод не спала, она только что с трудом угомонила в сон малышей. Всего 24 года, а уже трое детей. За два года трое детей: сначала мальчики-близнецы, потом девочка. Как выстрелила. То ли брошена, то ли не брошена своим небедным муженьком, который вечно в аферах как в шелках, последняя его гастроль – это прохвост Стависский. Удивительно, что уцелел. Уверяет, что не имел к Стависскому никакого отношения.

Наутро Лесовой проснулся от лекторского голоса старика, приплясывающего в каком-то ужасном смокинге перед зеркалом. Старик так выразительно махал длинными руками, что задел даже дешевый абажур, тот посыпался.

«Одну из первых и плодотворных теорий развития общества в мировой социологии создал, так сказать, Эмиль Дюркгейм, годы жизни 1856–1918. В своей книге „О разделении общественного труда“ он выразил, так сказать, идею о том, что общество движется от механической солидарности к органической».

На слове «органической» Лесовой окончательно проснулся, прокашлялся и сказал: «Если бы! Как раз все наоборот. При капитализме солидарности вообще не будет, ни органической, ни неорганической. Страшное дело».