Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 89 – Лана Фрейтаг

Тамрико заговорила по-свански, быстро, вполголоса, и я не понимала ни слова, но интонацию понимала прекрасно. Бебо ответила коротко.

Тамрико сказала еще что-то, длиннее, и в конце явно повторила «ара».

И тут он сделал шаг вперед.

— Здравствуйте, — сказал он громко, обращаясь прямо к старухе. — Простите ради бога. Я у вас за столом сидел, помните, на юбилее вашем? Неделю назад. Я тот русский.

Он даже улыбнулся, и голос у него выровнялся, стал теплым и извиняющимся, и я услышала, как он это делает, и восемь лет моей жизни встали у меня поперек горла.

— Я не буду мешать. Мне нужен Давид. Я вчера машину разбил на вашей дороге, мне бы до Зугдиди добраться, я заплачу сколько скажут.

Бебо повернулась к Тамрико.

Тамрико не хотела переводить. Я видела в щель ее спину и видела, как она секунду стоит, не двигаясь. Потом все же сдалась и перевела.

Старуха выслушала и кивнула, что-то тихо сказав.

Тамрико резко повернулась к ней.

— Бебо!

И я за перегородкой, не понимая ни звука, все же поняла главное. Старуха не спрашивала. Старуха распоряжалась.

Тамрико постояла еще секунду. Потом выдохнула, обернулась к воротам, и лицо у нее стало гладким и приветливым.

— Бабушка говорит, — сказала она по-русски, чисто, почти без акцента, — что Дато вернется вечером. Она ждала меня к обеду и до сих пор не ела. Она говорит, нельзя, чтобы человек стоял на дороге голодный. Проходите, пожалуйста.

Он смотрел на Тамрико, и у него дернулся угол рта.

— Так вы все же говорите по-русски.

— Немножко, — сказала Тамрико и открыла калитку шире.

Он вошел, и я услышала его шаги по каменным плитам двора, три ровных и один тяжелый, потом порог, и потом он оказался в полосе света на полу, в четырех метрах от меня.

Снял куртку и остался в свитере, и стало видно, как он держит правую руку. Прижав к боку, локтем внутрь, так держат сломанное ребро.

— У вас очень красиво, — сказал он.

Бебо показала ему на лавку у дальнего конца стола, спиной к окну, лицом к очагу. Он сел. Тамрико прошла мимо него к плите, и я увидела ее лицо в профиль: она уже не улыбалась.

Тамрико сдернула полотенце с кастрюли, и по комнате пошел горячий фасолевый дух с кинзой. Она вытащила из духовки круглый хлеб, отбила с него ладонью муку, положила на доску и накрыла салфеткой. На стол пошли миски одна за другой. Фасоль. Свекла с орехом. Тонко нарезанный сулугуни. Зелень в мокром пучке. Соленый перец в банке. Картошка со шкварками прямо на сковороде, поставленной на деревянный кружок. Потом мацони в глиняной крынке. Потом холодная курица на плоской тарелке.

Он смотрел, как это все появляется, и с каждой миской ему становилось все больше не по себе, и я видела это через щель отчетливо.

— Это все сегодня?

— Сегодня, — сказала Тамрико, не оборачиваясь.

— Она сама готовила?

— Да.

Он с удивлением посмотрел на старуху. Бебо стояла у очага, придерживаясь одной рукой за край, маленькая, сухая, в двух платках, завязанных под подбородком.

Тамрико поставила перед ним тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага.

В чулане за стенкой Мура завозился, встал и прошел по половицам. Я услышала, как он идет сюда, размеренно, как тогда в балагане, и как ложится с той стороны перегородки, привалившись к доскам всей своей тушей. Доски у меня за спиной дрогнули.