Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 86 – Лана Фрейтаг

— Значит, он живой.

— Я не знаю. — Он застегнулся до горла. — Поэтому и еду. Зураб мне за пять минут скажет, приходило по району что-нибудь или нет. Если человек с горы вышел сам, он где-то вышел. Его кто-то видел, кто-то вез, кто-то дал телефон. Здесь нельзя пройти сорок километров и не оставить следа.

— Возьми меня, я посижу тихо в машине.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала совершенную глупость.

— В Местии тебя знает в лицо половина улицы. Тебя там два месяца искали по фотографии на каждом столбе. Ты выйдешь на заправке, и к вечеру об этом будут говорить в Хаиши.

Он был прав, и я это знала еще до того, как открыла рот, и все равно меня это разозлило так, что зазвенело в ушах.

— Ты мне так и не сказал, что тебе прислал Ираклий про Лену.

— Я сказал все, что знаю точно.

— Вот. — Я взялась за отвороты его куртки обеими руками. — Ты никогда мне не врешь. Ты просто обводишь провал на тропе и ведешь меня в обход, чтобы я не смотрела вниз.

Он взял мое лицо в ладони. Они были горячие после кипятка, и кожа на костяшках содрана, и от этого прикосновение вышло шершавым, как наждак.

— Три дня, — сказал он. — Ты держалась четыре месяца. Осталось меньше, чем ты уже прошла.

— Мне не страшно.

— Я вижу, что не страшно. Мне страшно.

Это он сказал впервые, не понижая голоса, и лучше бы не говорил. Он наклонился и поцеловал меня в висок своими разитыми губами.

Я стояла в сенях, пока не хлопнула калитка, пока не завелась и не удалилась вниз машина, и звук ее долго тащился по ущелью, отскакивая от стен, а потом пропал. Мура заскулил и ткнулся мне мордой под колено. Я наклонилась, взяла его за уши обеими руками и стояла так, согнувшись, в холодных сенях.

* * *

Бебо встала в семь и сразу пошла к очагу, и день покатился так, как он катился здесь всегда.

Я чистила картошку у окна и смотрела на дорогу. Потом мыла зелень, потом резала лук, потом раскатывала тесто на доске, которую она ставила мне на колени, потому что стол был занят. Командовала она пальцами: покажет два пальца, значит два раза перевернуть, махнет ладонью вниз, значит убавить огонь. Слов между нами уходило штук пять на весь день, и как-то этого хватало.

К одиннадцати на плите стояли кастрюля фасоли, сковорода картошки со шкварками, миска с зеленью в мокрой тряпке, и в духовке доходило что-то плоское и круглое, от запаха которого текли слюнки. Я вытирала руки о фартук и думала, что весной не знала, как выглядит живая курица, а сейчас умею ее ощипать за девять минут.

Тамрико обещала вернуться в полудню, но не пришла в двенадцать. Не пришла и в половине первого.

Бебо два раза выходила во двор, вставала у ворот и смотрела вниз, туда, где дорога уходит за поворот к нижним домам, и возвращалась, и ничего не говорила. В час она накрыла кастрюлю крышкой, крышку накрыла полотенцем и села на табурет у окна, сложив руки на коленях. Обедать без внучки она не собиралась, и объяснять мне это не считала нужным.

Ушла Тамрико в девять, вниз, за молоком к Циале и на почту. Дорога вниз двадцать минут, вверх сорок. Даже если сидеть у Циалы час, она должна была вернуться в двенадцать.

В четверть второго я подошла к окну.

Тамрико шла снизу, с сумкой на локте, и шла подозрительно медленно. Тамрико всегда ходит так, будто опаздывает на самолет.