Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 91 – Лана Фрейтаг

И тут Тамрико повернула к нему лицо, и я не поверила своим глазам.

Она улыбалась. Не той гладкой улыбкой, которой открывала калитку, а живой и теплой, с наклоном головы, с этим своим движением, когда она подпирает щеку кулаком и смотрит на человека так, будто он единственный интересный собеседник в округе. Полминуты назад она сидела каменная, и я не понимала, что успело произойти.

А потом перевела глаза на бебо и увидела, что старуха в эту самую секунду протянула сухую руку и подвинула к нему маленькую темную банку. Придвинула на ладонь, ровно, как двигают солонку. Тамрико проследила за этой рукой, и я видела ее в профиль, и видела, как у нее опустились плечи, как она моргнула один раз, длинно, и как взгляд ее пошел с банки на бабушку, потом на бутылку, потом снова на банку, и как в ней что-то сложилось и встало на свои места.

Она взяла нож и стала намазывать ему хлеб. Мед сползал с лезвия густо, почти не двигаясь, темный до черноты, с медным просветом по краю, и на горячем куске он подтаял и пошел блеском. Нож дважды стукнул о доску, и я поняла, что у нее трясутся руки.

— Попробуйте. Это наш, бабушкин. Такого в магазине нет.

Он откусил и на секунду прикрыл глаза.

— Господи. Я такого никогда не ел. Он в конце горчит немножко, да?

— Это трава высокая, — сказала Тамрико. — Сверху, где никто не косит. Ешьте, ешьте, у нас его много.

Я смотрела, как моя Тамрико кормит с ножа моего мужа, и мне стало не по себе, и я не могла себе объяснить почему.

А он ел и говорил.

— У вас невозможно красиво. Я серьезно, я много где был, в Альпах, в Норвегии. Там все причесано, канатка, кафе, указатели. А тут настоящее.

— Настоящее, — согласилась Тамрико и налила ему второй.

— Ой, нет.

— Ой, да.

Он засмеялся, и я увидела, что он ей поверил, потому что он развернулся к ней корпусом, перестал придерживать локтем больную руку и начал жестикулировать, а жестикулировать он начинал, только когда чувствовал себя в безопасности.

— Ну, за бабушку тогда. За такое здоровье в девяносто лет.

Он выпил, и второй пошел легче первого. Он взял еще хлеба и в этот раз намазал сам, левой, неаккуратно, зачерпнув с горкой. Свет в окне сдвинулся на ладонь и лежал уже не на полу, а на краю стола, и в нем стояла пыль.

Он отставил стакан и посмотрел на свои пальцы, липкие от меда.

— Скажите мне одну вещь, — сказал он. — Позавчера я по этой улице шел, и мне из двух дворов рукой махали. А сегодня у всех одновременно сломались машины. Так не бывает.

Тамрико поставила локти на стол и посмотрела на него внимательно, будто он сказал что-то на редкость интересное.

— Внизу похороны, — сказала она. — Дареджан умерла. Все туда уехали.

— Похороны, — повторил он. — Ну да. Конечно.

Он взял еще хлеба и намазал сам, левой, неаккуратно, зачерпнув с горкой, и мед сполз с края куска ему на пальцы.

— Я не претензию высказываю, вы не думайте. Просто ощущение странное. Как будто мне тут всей деревней дают понять, что мне тут не рады.

— Кто вам такое даст понять, — сказала Тамрико. — Вы гость.

— Ну вот и я думаю.

Он откусил, прожевал и вдруг усмехнулся, невесело.

— Я вам скажу, откуда это, наверное, идет. Мы с вашим Давидом позавчера в горы ходили и не поняли друг друга. Он там наверху, в балагане, начал мне выкладывать, что он про мою жену думает. Чужой человек, второй раз в жизни меня видит. Знаете, что он мне сказал? Он мне сумму назвал.