Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 84 – Лана Фрейтаг

Он произнес это ровно, деловым тоном, но пока говорил, смотрел Дато прямо в лицо и не моргал, и в эту секунду ему было бесконечно страшно.

Дато отломил хлеба и посолил его.

— Умный ты человек, — сказал он.

— Я не умный, это здравый смысл. — Никита выдохнул и откинулся к стене, и было видно, как у него отпустило плечи. — Значит так. Мне нужно закрыть вопрос. Назовите цифру. Один раз, здесь, и разошлись, и я уеду и никогда больше в вашей жизни не появлюсь.

Дато смотрел в огонь.

Он был спокоен. Он много лет работал с людьми, которые кричат, дерутся и хватают спасателя за куртку, и ни разу за все время не повысил голос.

— Сколько ты за нее взял? — спросил он.

Никита моргнул.

— Что?

— Двадцать пять миллионов. — Дато поднял глаза. — Я спрашиваю, ты за столько ее там оставил или тебе еще сверху дали.

Стало очень тихо. Слышно было только крупу по крыше.

Никита выпрямился, и лицо у него поплыло, буквально на секунду, как плывет картинка, когда сбоит связь. Потом собралось обратно.

— Значит, полис у вас, — сказал он.

— Нет, не у меня.

— А у кого?

— У нее.

Он потом много раз вспоминал эту секунду и не мог вспомнить, как встал, потому что между словом «у нее» и тем, что было дальше, у него не оказалось ни одной мысли.

Никита ударил первым, и ударил неплохо, снизу, кружкой, и кипяток пошел по руке и по шее. Дато этого не заметил. Он взял его за грудь одной рукой и снял с лавки, лавка ушла и грохнула о стену, и они пошли по балагану, ломая все, что стояло.

Он всегда держал себя в руках, и это было главное, что о нем знали люди.

Он был спокоен, когда возил фуры через три границы и когда на трассе под Гори у него отжимали груз, и он тогда сидел на обочине и разговаривал с этими людьми ровным голосом полтора часа, и уехал со своим грузом и без единой царапины. Он был спокоен, когда спускал тела и слушал за спиной, как кричат родственники. Он был спокоен в две тысячи двенадцатом, когда вез вниз в мешке то, что осталось от парня из Батуми, и внизу отдавал этот мешок его отцу, и стоял рядом, пока тот его открывал.

Он был спокоен даже тогда, когда встречал рейс из Испании через восемь суток, потому что злиться было уже не на кого.

Он никогда не орал, а дрался в последний раз еще в школе. Сейчас он услышал собственный голос, и голос был чужой.

Он говорил по-свански, потому что по-русски слов не находилось, и бил его о стену, и снова о стену, и Никита цеплялся за него, попал по губе, попал коленом, и это ничего не изменило. Дато перехватил его за горло и прижал к стене так, что пятки у того оторвались от пола.

Он видел его лицо очень близко. Красное, с лопнувшим сосудом в глазу, рот открыт, и он что-то пытался сказать.

И ладонью, той, что лежала у него на груди, Дато почувствовал сердце.

Оно колотилось под рукой часто и мелко, как у птицы. Живое, чужое, торопливое сердце, которое ничего не решало и просто гнало кровь, потому что так устроено.

Он его отпустил.

Никита рухнул на четвереньки и захрипел, и его вырвало чаем, и он так и стоял, упираясь ладонями в земляной пол.

Дато отступил, наткнулся спиной на печку и замер. Его трясло. Он посмотрел на свои руки, разжал и сжал пальцы.

— Вставай, — сказал он. — Я тебя вниз сведу. До моста доведу, и все.

Никита поднял голову.