Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 37 – Лана Фрейтаг

И там стояло его имя. Полностью, с отчеством, как в паспорте.

Я подняла глаза. Дато стоял рядом и читал через мое плечо, и лицо у него было каменное.

— Смотри дальше, — сказал он очень тихо.

Дата оформления.

Второе июня.

Я смотрела на эти цифры и не понимала, почему они меня не отпускают. Потом поняла.

Одиннадцатого июня он пришел с работы, бросил ключи в блюдце и сказал: ты же хотела куда-то поехать, ну поехали.

Я это помню поминутно. Я стояла в коридоре с полотенцем в руках, у меня были мокрые волосы. Я ушла в ванную и там немножко поплакала, тихо, чтобы он не слышал, потому что решила, что он наконец меня услышал.

Одиннадцатого он позвал меня в Грузию.

Второго он уже застраховал мою жизнь в свою пользу.

Девять дней. Он девять дней ходил по нашей квартире, спал рядом, чистил зубы моей пастой, смотрел свои походные ролики. А бумага уже лежала в его папке, и я в это время думала, как бы начать разговор, чтобы он не закрылся.

Внизу листа была строка для подписи застрахованного лица.

Там стояла подпись.

Похожая. Очень похожая, кто-то старался: тот же наклон, та же петля в конце.

Только я никогда не отрываю руку в середине фамилии. Меня отучили от этого в первый же месяц работы, когда я подписывала по сорок актов в день, и с тех пор у меня это на автомате, одним движением, не думая.

Здесь рука отрывалась. Дважды.

— Это не моя подпись, — сказала я.

Голос вышел ровным и чужим.

— Я эту бумагу вижу первый раз. Он мне ничего не давал подписывать.

В правом нижнем углу бланка стоял маленький синий штамп агента. Я скользнула по нему взглядом, машинально, как читаю все мелкое, потому что мне за это десять лет платят. Фамилия оформителя. Женская, ничего не значащая.

Ветрова Е. А.

Я перевернула лист. С обратной стороны шли условия мелким шрифтом и таблица с периодом покрытия. Период начинался за сутки до нашего вылета.

* * *

Дато забрал у меня лист, аккуратно, за самый край.

— Убери и никому не показывай.

— Дато, это же…

— Это единственное, что у тебя есть. И оно бумажное.

Он завернул полис обратно в пакет и отдал мне в руки.

— Сейчас он думает, что полис лежит в файле между паспортами, — сказал он. — Он утром пересчитал документы, но считал он паспорта, а не листы. Как только он откроет файл нормально, он поймет две вещи. Что бумаги нет и что она пропала ровно в те минуты, когда чужой человек копался в его рюкзаке.

— То есть если полис всплывет…

— То он всплывет из рук вора, — сказал Дато. — На которого уже написано заявление.

Мы оба медленно повернули головы к двери.

Гиоргий стоял на том же месте, с хлебом в кулаке, и не понимал по-русски ни слова. Но он понял, что мы на него смотрим, и сделал полшага назад, к порогу.

* * *

Я сидела с пакетом на коленях и в первый раз за двое суток думала не о том, как мне больно, а о том, что я буду делать.

Мысли шли неровно, скакали, половина была бредом, но одна вещь была ясная.

Просто развод меня не устроит. Я это сказала ему еще ночью и, кажется, тогда не понимала, что говорю. Полис на двадцать пять миллионов, оформленный за девять дней до приглашения в горы, с подделанной подписью, еще не доказывал попытку убийства. Но впервые у меня было что-то кроме собственных слов.

— Дато.

— М.

— Вы просили дать вам причину не спускаться на рассвете.