Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 38 – Лана Фрейтаг

Он посмотрел на меня.

— Вот причина, — сказала я и положила ладонь на пакет. — Если вы завтра придете в отделение и скажете, что просили Гиоргия залезть в чужую сумку, то через два часа он будет знать, где я, и через три будет знать, что я эту бумагу видела. И тогда у меня не останется ничего.

Дато молчал.

— Мне не нужно, чтобы вы врали, — сказала я. — Мне нужно, чтобы вы подождали. Сутки.

— Гиоргий не может ждать сутки.

— Гиоргий пусть говорит правду, — сказала я. — Всю. Что полез в сумку, что не взял ничего, что виноват. Один пункт пусть уберет: имя того, кто просил.

Я сама услышала, как это прозвучало.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил Дато.

— Понимаю.

— Хорошо, что честно.

* * *

Рация затрещала минут через двадцать.

Дато снял ее с крюка, отошел к окну и ответил односложно. Слушал долго. Потом сказал что-то очень короткое и опустил руку.

Я поняла по его спине раньше, чем по словам.

— Он не уехал, — сказал Дато.

— Куда он должен был уехать?

— Никуда. Он в отделении с трех часов. Пишет заявление.

— Про Гиоргия.

— Два заявления, — сказал Дато. — Первое про Гиоргия. Второе про то, что в горах пропала его жена и он вторые сутки не может добиться, чтобы ее искали.

Я сидела и слушала звон в собственных ушах, тонкий, на одной ноте.

Он не защищался. Он осуществлял свой мерзкий план.

Теперь у него было все сразу: пропавшая жена, местный вор и объяснение на любой случай. Если бумага когда-нибудь появится, она появится краденой. Если жену найдут живой, ее найдут после того, как он двое суток якобы бился за ее поиски.

— Дато, — сказала я. — Он назвал ваше имя?

Он ответил не сразу.

— Назвал. Водителя нанимал я, машина ездит от моего дома. В заявлении я есть.

Он повесил рацию обратно на крюк и постоял к нам спиной. Я смотрела на его плечи и первый раз подумала о том, о чем не думала ни разу за эти двое суток.

У него здесь дом. Гостевой дом, пасека. Башня с его фамилией, которую сложили руки людей, чьих имен уже никто не помнит. И теперь его имя лежит в отделении на бумаге, потому что четыре дня назад он пустил на порог чужую пару из Москвы.

Я его в это втянула. Не он меня спас, а я его втянула, и это были две разные истории про одно и то же.

Дато отогнул край тряпки на окне и замер.

— Что там? — спросила я.

Он не ответил.

Я подтянулась на руках и посмотрела мимо его плеча.

Внизу, далеко, на изгибе серпантина, шевелился свет. Фары шли снизу вверх, медленно, нащупывая повороты.

Одна пара. За ней, метрах в трехстах, вторая.

Гиоргий шагнул от двери и сказал одно слово. Переводить его было не надо.

Мура встал. Шерсть на загривке поднялась гребнем, он сделал два шага к порогу и зарычал, низко, из живота.

Я стянула с ящика пакет и сунула его под себя, под одеяло, под спину, туда, где буду лежать.

— Дато.

Он не обернулся, он смотрел на фары.

— В горах пропала женщина, — сказала я. — Пусть она пропадет как следует.

Дато опустил тряпку на окне и повернулся ко мне.

— Сорок минут, — сказал он. — Дорога кончается у моста. Дальше они пешком.

Он сказал Гиоргию несколько слов, и Гиоргий поставил кружку на ящик, так и не отпив. Хлеб положил рядом, бережно, корочкой вверх. Дато отодвинул засов на задней двери, той, что вела к загону, и придержал ее.