Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 33 – Лана Фрейтаг

Я отвернулась к стене и стала разглядывать балаган, потому что разглядывать было легче, чем думать.

Он был маленький, вросший в склон, стены такой толщины, что снаружи доходил только ветер. Буржуйка в углу, труба в отверстии под потолком. Полка с закопченными кастрюлями. Ящик вместо стола. На крюке моток веревки и каска с треснувшим козырьком.

А вплотную к топчану, спиной ко мне, лежала собака и грела, как батарея.

Того самого пса я помнила по двору. В первый день он обнюхал мою сумку, посмотрел мне в глаза и отошел, дав понять, что вопрос о моем допуске пока открыт.

— Как его зовут?

— Мура.

— Мурка?

— Мура. — Дато оглянулся. — На Мурку он не отзывается. Не советую.

Я осторожно положила ладонь на горячую шерсть. Пес приподнял голову, посмотрел на меня одним глазом, вздохнул и уронил морду обратно на лапы.

— Он всю ночь пролежал у твоего бока. Сам придумал.

У меня защипало в глазах. Я моргнула и стала смотреть в потолок, пока не прошло.

* * *

Через полчаса Дато налил мне бульон.

Светлый, с разваренным мясом, и от запаха у меня свело челюсти раньше, чем я решила, хочу я есть или нет.

— Я сама.

Дато отдал мне кружку и не стал придерживать снизу. Я взяла ее обеими руками, руки дрогнули, и половина бульона оказалась у меня на груди.

Я замерла.

— Простите, — сказала я, и голос уплыл. — Господи, я вам сейчас все залью, я…

— Надя.

— Я правда не хотела…

Он забрал кружку и вытер мне грудь тряпкой, так же спокойно, как перед этим вытирал ведро.

— Помнишь, что я сказал на подъеме?

Перестань просить прощения за то, что ты живая.

— Помню.

— Открывай рот.

И я открыла рот, и он кормил меня с ложки, а я смотрела в стену, потому что если бы посмотрела на него, то заревела бы и уже не остановилась.

— Это унизительно, — сказала я ложке на десятой.

— Это бульон.

Я хмыкнула. В Москве у меня осталась серьезная должность, девять человек в подчинении. Я веду бюджеты, от которых у взрослых мужчин потеют ладони. Я умею разговаривать с клиентом, который орет в трубку, не меняя выражения лица. А теперь я не могу даже сама удержать кружку с бульоном и едва ли помню вчерашний день.

На двенадцатой ложке он поставил кружку на ящик и сказал, что теперь нога.

— Прямо сейчас?

— Пока ты сытая и не дергаешься.

Он размотал бинт медленно, виток за витком, придерживая пятку ладонью. Я приподнялась на локтях и посмотрела на свою лодыжку и тут же пожалела. Она была сизая и толстая, как чужая.

— Все плохо?

— Нормально. — Он нажал на ноготь большого пальца и стал смотреть, за сколько вернется цвет. — Отек стоит на месте и стопа теплая. Пальцы шевелятся, покажи.

Я пошевелила пальцами. Он кивнул.

— Перелома нет?

— Думаю, нет. Внизу сделаем снимок и будем знать точно.

Он взял мою ногу и положил себе на колено, чтобы удобнее было мотать, а у меня по всей ноге пошли мурашки, и я порадовалась, что в балагане темно.

— Что там? — спросила я, чтобы не молчать, и кивнула на полку, где стояла банка с чем-то густым и темным.

— Мед.

— Ваш?

— Мой. — Он затянул виток и заложил край. — Двенадцать ульев внизу, за домом. В августе будет больше.

— Я в первый вечер съела ложку и подумала, что ничего вкуснее не пробовала.

— Ага, я видел.

Я хотела ответить что-нибудь легкое и не нашла что.

— А тут вы зачем живете? — спросила я, обведя глазами закопченный потолок. — Это же не дом.