Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 32 – Лана Фрейтаг

Я прополоскала. Появилась вторая кружка, теплая и приторно сладкая, и я успела сделать два глотка, прежде чем ее забрали.

— Еще.

— Через двадцать минут.

Я откинулась на что-то жесткое и открыла глаза уже осмысленно.

Надо мной был низкий потолок, черный от старого дыма, и балка, и вбитый в балку крюк, и на крюке висела рация. Свет шел снизу и шевелился. Пахло дымом, мокрой шерстью и мной, и запах у меня был такой, что я порадовалась темноте.

Я не помнила, как здесь оказалась. Память выдавала куски вразнобой, и не те, которые были нужны: кухня с окном на реку, две кружки, в одну сахар, в другую нет. Очередь на паспортный контроль, Никита впереди с двумя посадочными в руке, потому что мой он тоже нес сам. Пожилой водитель, который на середине серпантина остановился без просьбы и молча протянул мне бутылку минералки.

Дальше все размывалось.

Человек сидел напротив на низкой скамье, упершись локтями в колени. Рукава закатаны, руки в свете печки казались красными. Лицо серое, борода уже настоящая. Я узнала его раньше, чем вспомнила все остальное.

— Дато, — сказала я.

— Да.

Голос у меня был чужой, сорванный, как у человека, который тридцать лет курит без фильтра.

— Который час?

— Начало пятого.

— Дня?

— Дня.

Он взял с ящика полено и сунул в печку, и я смотрела, как он ждет, пока оно займется, и в этом ожидании провалилась куда-то на секунду или на десять минут.

— Который час? — спросила я.

Он ответил ровно так же, как в первый раз, не подчеркнув ничего.

И вот от этого мне стало нехорошо по-настоящему.

— Я уже спрашивала.

— Спрашивала.

— Сколько раз?

— Четвертый.

Я лежала и пыталась вспомнить хотя бы день недели. Не вспомнила. Попробовала зайти иначе и вспомнить рабочий пароль, который меняла раз в три месяца и набирала не глядя. Пальцы помнили движение, но память не выдавала ни буквы.

— У меня что-то с головой.

— Ты провела почти две ночи на склоне. — Дато вытер руки о полотенце. — Голова догоняет тело часов на шесть. К вечеру перестанешь переспрашивать.

— А если нет?

— Тогда понесу вниз и будем разбираться с врачами.

Я почему-то успокоилась.

— Ты утром шутила, — добавил он.

— Я шутила?

— Сказала, что если я еще раз дам тебе три глотка чая вместо кружки, ты меня засудишь. Даже статью назвала.

— Какую?

— Понятия не имею. Я не запомнил.

Я хотела засмеяться, но под ребрами дернуло так, что вышло что-то среднее между смешком и стоном.

Тело просыпалось медленнее головы и рассказывало вещи одну неприятнее другой. Болело сразу везде, ровно и тупо, как после падения с высоты собственного роста, только всем телом одновременно. Правая нога отзывалась отдельно, тяжело, и была замотана до ступни. Я подняла руку к свету и увидела содранные подушечки пальцев и черноту под ногтями, и вместе с этим вернулось единственное четкое воспоминание за все утро: как ногти уходят в мокрую землю.

И одежда на мне была не моя. Мужская термуха, рукава по кончики пальцев. Шерстяные носки, толстые, вязанные вручную, а под всем этим ничего. Как только я это поняла, я почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Твое сушится. — Дато кивнул на веревку у печки, где висело что-то серое и неузнаваемое. — Оно было мокрое насквозь.

— Ага.

— Надя.

— Что?

— Я это делал сто раз с мужиками вдвое тяжелее тебя. — Он смотрел не на меня, а в огонь. — Если так тебе будет легче: я тогда считал пульс и смотрел на цвет пальцев. Больше ничего.