Книга Ловелас. Том 9, страница 106 – Илья Взоров

В зале стало слышно, как гудит вентилятор под потолком. Магаддино смотрел в свой блокнот.

Бонанно первым нарушил паузу. Он поправил бутоньерку.

— Если Хьюз болтает, — сказал он, — то Хьюз проблема. Не Миллер.

— Хьюз платит, — сказал Профачи упрямо.

— Хьюз платит тебе, — сказал Дженовезе. — А Сенат будет спрашивать нас всех. Зачем нам проблемы?

Анастазия раздавил окурок в пепельнице и посмотрел на Профачи с сожалением, с каким смотрят на человека, который поставил всё на одну лошадь, а лошадь захромала на старте.

— Джо, — сказал он, — я бы тоже взял эти деньги. Но я бы их не стал брать от сумасшедшего.

Магаддино закрыл блокнот.

— Голосуем, — сказал старик — Кто против заказа?

Он поднял руку первым. Бонанно поднял свою. Дженовезе поднял руку, не отрывая локтя от стола. Анастазия посмотрел на Профачи, вздохнул и поднял руку. Луккезе поднял правую руку, целую. Рао положил на сукно телеграмму из Чикаго, вернее, то, что от неё осталось: пепел в стеклянной пепельнице. Голос Аккардо Магаддино посчитал на словах.

Профачи сидел, сцепив пальцы на животе. Губы у него шевелились. Может быть, он молился. Может быть, считал.

— Заказ на Миллера снимается, — сказал Магаддино. — Правило есть правило. Джо, ты вернёшь Хьюзу деньги. Скажешь, что Комиссия не разрешила. Можешь сказать, что тебе жаль. Хьюз поймёт.

— А если не поймёт? — тихо спросил Профачи.

— Тогда, — сказал Магаддино, — у тебя будет другой вопрос к Комиссии. И мы его тоже рассмотрим.

Профачи медленно перекрестился. Встал. Мальокко, кряхтя, поднялся следом, стряхивая с жилета пудру от канноли.

У двери Профачи остановился и обернулся к Луккезе.

— Ты сегодня выиграл, Томми, — сказал он. — Из-за мальчишки, который печатает голых девок. Я это запомню.

— Запомни, — согласился Луккезе. — У тебя хорошая память, Джо. И осведомители в моей семье.

Профачи ничего не ответил. Дверь за ним закрылась мягко, на хорошо смазанных петлях.

Разъезжались так же, по одному. Анастазия уехал первым, хлопнув дверцей так, что в соседнем доме зажглось окно. Дженовезе уехал вторым, ни с кем не попрощавшись. Магаддино спускался по лестнице долго, отдыхая на каждой площадке, и на последней ступеньке сказал Луккезе, не оборачиваясь:

— Твой издатель теперь должен тебе, Томми. Не забудь ему об этом сказать.

— Он знает, — ответил Луккезе.

Во дворе он остановился, застегнул пиджак правой рукой и посмотрел вверх, на окна второго этажа, где уборщик уже выключал свет. Рао стоял рядом с папкой под мышкой.

— Профачи этого так не оставит, — сказал Рао.

— Не оставит, — согласился Луккезе. — Но теперь, если с мальчишкой что-то случится, это будет не Хьюз против Миллера. Это будет Профачи против Комиссии. А против Комиссии Джо не пойдёт. Он слишком любит себя.

Он сел в машину. На Малберри-стрит пекарь уже закрывал ставни, и из пекарни пахло горячим сахаром. Машина тронулась, разбрызгивая лужи, и поехала в сторону Лонг-Айленда.

В зале совета директоров уборщик собрал со стола пустые стаканы, высыпал в мусорное ведро пепел из пепельниц, в том числе пепел чикагской телеграммы, и доел последнее канноли, оставшееся на блюде.

Внутри лаборатория оказалась совсем не университетской. Ни дубовых панелей, ни портретов профессоров в мантиях. Бетонный пол, выкрашенный серой краской, длинный коридор с лампами дневного света под потолком, запах машинного масла и табака. За стеклянными дверями мелькали люди в белых халатах и в рубашках с закатанными рукавами. У одной двери стоял ещё один военный моряк, совсем молоденький.