До того разгневался мессер Леонардо в тот момент – возможно, потому что допрос стал ему в тягость, а возможно, и потому что один из слуг Коммина вылил на его любимое платье кувшин вина, а пытаясь затем помочь ему очиститься, сделал еще хуже, – что я ясно услышал, как мессер Леонардо, обычно отличающийся добрым характером и кротким нравом, обратился к нему с такими словами, которые, полагаю, употребляются в Тоскане, и послал его в такие места, о которых приличие и уважение к Вашей Светлости не позволяют мне упоминать.
Мне же кажется, что и Лодовико был холоден с Леонардо, по какой причине – не знаю, но смею предположить, что виной тому – старая история со знаменитым бронзовым конем и что разговоры между ними испорчены из-за этого.
Джакомо Тротти снова взглянул на небо. Облака, возможно, немного сместились, а может, и нет. Может быть, скоро пойдет дождь, а может, и нет. В любом случае, он ничего не мог с этим поделать. А вот в дела человеческие Тротти вмешаться умел. Он мог услышать, выслушать, понять, выждать и действовать. Или еще лучше – позволить действовать другим. Достаточно молвить словечко здесь, подать знак там, вовремя промолчать. Он был чем-то вроде социальной смазки – так видел себя Джакомо Тротти. Не глиняным сосудом, стоящим меж чугунных, который можно легко разбить, а маслом меж двумя частями механизма, шестеренками и теми рычагами, что столь удивительно умеет проектировать мессер Леонардо, которое, благодаря своей жидкой природе, не только не разбивалось, но и позволяло двум механическим частям – твердым и прочным – работать для одной цели, но выполняя разные функции.
Почти как деньги. Для Джакомо Тротти деньги тоже всегда были смазкой. Удобным средством для равноценного обмена. У меня есть что-то, стоящее десять, у тебя – что-то, стоящее шесть; дай мне четыре, и мы заключим сделку. Для этого они и нужны. Так Тротти всегда видел деньги. А когда деньги заканчиваются, механизм ломается. Это, вероятно, и было причиной охлаждения между Лодовико и Леонардо да Винчи.
Но, возможно, его огорчению есть другая причина. Ходят слухи, что в замке найдено тело некоего Рамбальдо Кити, живописца, и что сей Кити умер от божественного проклятия. Сие весьма опечалило Лодовико, который, как известно Вашей Светлости, склонен к суевериям и повсюду видит дурные предзнаменования. Как бы то ни было, настроение в замке недоброе, и ужин был обилен винами, но скуден весельем, а завершился гораздо раньше обычного часа.
После ужина мне довелось видеть, как Лодовико уводит с собой Беатриче, с ласками и проявлениями нежности, и Ваша Пресветлейшая дочь охотно направилась с ним в сторону покоев Роккетты. За ужином, да и вообще, я не видел синьору графиню Бергамини, бывшую Чечилию Галлерани, как Ваша Светлость изволит помнить. Столь обширен замок и столь хорошо охраняем, что не всегда имею я возможность держать в поле зрения его владельца и все, что вокруг него происходит.
Да будет понятно тому, кто хочет понять. Я до сих пор не понял, мой дорогой Эрколе, есть ли у твоей дочери рога, но если Моро хочет их ей наставить, будь уверен – он это сделает. Назло мне, твоей дочурке и тебе, Эрколе, герцогу Феррарскому,
на чью благосклонность я всегда уповаю.
Милан, 20 октября 1493 года, Ваш покорный слуга Джакомо Тротти.
