Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 37 – Марко Мальвальди

— Нечто иное. И что же именно, скажите, ради бога?

— М-м-м. Вы спрашиваете, что же именно? Это не так-то просто объяснить. Думаю, нам вместе стоит отправиться к его светлости.

Эрколе д'Эсте, герцогу Феррарскому, ferre^[25]

Ваша Светлость,

достопочтеннейший господин,

сегодня вечером здесь был дан пышный ужин с большим размахом, по случаю приема французских послов, а именно герцога де Коммина и синьора Перрона де Баша. Было подано столько разнообразных яств и вин, что одно лишь созерцание их доставляло удовольствие. К тому же у замка собралось множество простолюдинов, кои глазели и аплодировали.

Джакомо Тротти отложил перо и потер руку о бедро. Был уже конец октября, и в этот час стало весьма холодно; чтобы писать, приходилось снимать перчатки, что было сущим мучением.

Посол Феррары любил вставать рано утром и с холодной головой, в спокойной, отстраненной манере описывать своему господину события предыдущего дня. Это было неспешное, неформальное письмо, которое будет отправлено с утренней почтовой лошадью, около трех часов. Поэтому в письме была пометка «доставить», а не «срочно».

Меж сменами блюд было выступление нескольких юношей с играми в мяч и прыжками, а также явился карлик Катроццо, который вызвал великий смех как по своей воле, так и против нее, ибо, насмехаясь над прыгунами, он взобрался на стол по рукаву одного господина из французской свиты. Тот быстро дернул рукой, так что Катроццо свалился со стола и грохнулся на пол, под смех и шутки пирующих.

Герцог де Коммин сидел рядом с Леонардо ди сер Пьеро. И они много беседовали обо всем на свете, в общем и в частности, но особенно о денежных вопросах. Коммин желал знать, сколько и как платят Леонардо, и в какие сроки. И я уверен, что делал он это, чтобы по таким косвенным признакам судить о состоянии казны Его Светлости Лодовико. Чтобы понять, насколько тот способен снаряжать армии и вести войну.

Феррарский посол снова отложил гусиное перо, поднялся из-за письменного стола и подошел к окну, отдернув занавеску.

Снаружи занималась заря, розовый свет ласково разгонял тьму, окрашивая ее в лазурь, прерываемую лишь несколькими разбросанными и бессмысленными облаками.

Джакомо Тротти никогда не понимал, как некоторые умудряются предсказывать погоду, глядя на небо. Говорить: «завтра будет дождь», «через два-три дня прояснится», «это к снегу». Облака, небо, ветра были для Тротти немыми деталями, изменения которых имели неопределенные, обманчивые и неизбежные последствия.

Что Тротти умел, так это читать людей.

Понимать их намерения. По тому, как они двигались. По тому, что говорили и как говорили. И особенно по тому, насколько эти два действа совпадали, согласовывались ли они между собой и подходили ли к ситуации.

А эти двое французов, Тротти готов был поклясться жизнью, явились просить заем. Он вспоминал повторявшиеся комплименты, наигранное восхищение, те похвалы, от которых, казалось, одежда Моро покрывалась крупными жирными пятнами. Впрочем, ни для кого не было секретом, что того, чего Лодовико не достигал властью, он достигал деньгами. Все остальное – тревожное ожидание, приготовления, речи помощников – Тротти считал лишь предлогом. Они пришли за деньгами, вот и вся история. Но пока еще не время раскрывать карты перед Эрколе или волновать его насчет финансового положения зятя и обожаемой дочери. Завтра, если он окажется прав, можно будет говорить точнее.