Книга Лучше не верить, страница 46 – Виктория Шмелева

Ах да! Надобно же произнести что-то приличествующее оказии. Глафира откашлялась, сообразив, что пялится на картину уже довольно долго.

— Федот Макарович, дама сия великолепна и сильна духом, чего нельзя сказать о вашей покорной слуге. Но сходство безусловно есть. Хотя вы мне, право, польстили, и польстили весьма. Премного благодарна!

Глафира потупилась – совсем не как ее решительное альтер эго с портрета. Вот уж с кого надобно брать пример. Тогда, глядишь, не было бы ни сомнений, ни страданий, ни слез по ночам.

— О, любезная Глафира Андреевна, – художник расцвел. – Рад, что вы оценили мой скромный труд и прочли скрытый замысел.

Федот Макарович, семеня, подбежал к креслу.

— Позвольте ручку? О, моя муза! – Обслюнявив Глафирино запястье, он продолжил: – Именно сила духа, сила, которая вела меня к завершению работы, и должна проступать здесь между строк. И вот теперь я…

— Помилуй, братец, какие же тут строки? – с усмешкой вклинился граф, развязывая тесемки кисета. – Ты разве забыл, что ты рисовальщик, а не пиит? Ох, грехи наши тяжкие…

— Я не рисовальщик, ваше сиятельство, я художник, а художник не рисует. Он пишет, – обиженно заявил Федот Макарович, подрагивая губами. – Вольно вам иронизировать над служителем прекрасного. Ежели вам угодно, то я сей же час покину ваше имение, и более вы меня не увидите. А долг верну с оказией, все до копейки. У бедного творца тоже есть гордость и честь.

Живописец замер в оскорбленной позе, втянув живот и не забыв при этом повернуться так, чтобы свет падал на его чело самым выгодным образом.

— Да полно тебе руки заламывать! Не серчай! – Белянов-старший хлопнул его по плечу. – Нарисовано, м-м, то есть написано, знатно, и вон, Глафире Андреевне нравится. Стало быть, куплю я сей портрет. Пусть висит на видном месте да глаз радует. А сейчас время откушать чем бог послал. Идемте и вы с нами, Глафира Андреевна! Надобно же силы восстановить опосля этих галер.

Обед прошел тихо и скучно. После отъезда Арины Аполлоновны с семейством никто больше не обсуждал странностей ее мамаши или новых проделок Кастора, и за столом вновь солировал Худякин, однако от его бесконечных монологов о превыспренном у Глафиры каждый раз начиналась нестерпимая зевота.

О молодом графе новостей не было. Лишь в начале трапезы Касьян Петрович вскользь упомянул, что Гордеюшке полегчало, он уже встает, но доктор покамест не дозволяет ему спускаться к остальным. Затем разговор перекинулся на княжну Шабурову, которая прислала письмо из Италии, где сейчас путешествует. Ее дела Глафиру интересовали мало, и она еле дождалась конца трапезы.

Едва Глафира засобиралась домой, с грустью размышляя, что это, наверное, ее последний визит в Беляново и Гордея она теперь вряд ли увидит, как за окном хлынул сильнейший ливень. Коляска, уже поданная к крыльцу, мгновенно намокла, и ее отогнали назад, в сарай. Пришлось Глафире в ожидании вёдра примоститься в гостиной возле книжного шкафа и листать томик с какими-то виршами, вяло прислушиваясь к разглагольствованиям Худякина и сонному угуканью графа и стараясь перебороть накатывающую волнами боль в висках и затылке. Через час дождь поредел. Головная боль не утихла, но ослабела, словно уползла в угол, давая Глафире передышку.

Касьян Петрович, пожалев Глафиру, велел Никодиму заложить экипаж: дескать, у него колеса повыше – по грязи точно пройдет, да и верх прочный, от дождя самая защита. Попрощавшись с хозяином усадьбы, Глафира уселась на потертое бархатное сиденье и поплотнее задернула оконную занавесь: нечего оглядываться да высматривать. Никодим захлопнул дверцу. Наконец тронулись.