Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 45 – Есения Серафим

— Ваня, стой! Опомнись! Батюшку убьёшь! Ты каторгу на нас всех кличешь!

Ивана прорвало. Его трясло от дикого надрыва, шпоры бешено звенели по паркету, голос сорвался на хриплый, удушливый фальцет. Он дико зыркнун на преградившего дорогу брата и выплюнул ему в лицо:

— Вы кого боготворите, глупцы?! Перед каким чудовищем на коленях ползаете ради Сената?! Этот старик… отец ваш… он своими руками только что убил моего сына! Он наследника меня лишил! Уничтожил мою будущую жену, выжег, пустоцветом её сделал на всю жизнь!

Подростки застыли, поражённые этим страшным признанием. В их головах всё сложилось чудовищно: их собственный отец напрямую, осознанно убил младенца Ивана. Николай перевёл дикий, потрясённый взгляд на бледного, но злого и истекающего кровью князя Алексея Григорьевича. В глазах брата проступило глухое отвращение к жестокости родителя. Он сделал шаг назад от камина, роняя руки. Родовой уклад рухнул. Катя зарыдала в голос — их благополучный клан в один миг превратился в логово убийц.

В этот момент старый князь Алексей, зажимая окровавленное плечо ладонью, тяжело поднялся на ноги. В его глазах горела лютая ярость. Он криво усмехнулся сквозь зубы и хриплым, властным барским голосом перебил сына.

— Замолчи, щенок! Ублюдка своего пожалел?! Из-за девки молдавской на отца сталь поднял?! Кого ты в жёны чаял взять, дурак?! Чистую голубицу?! Ты её невестой своей называешь?!. —дико вращая глазами, кричал Долгоруков, подав едва заметный знак гвардейцам на дверях. — Она не светлая голубица! Пётр Алексеевич не успел её венчанием одарить, некоронованной императрицей она в помыслах своих вечно метила, а ты для неё — пустое место! Твоя Мария в понедельник на рассвете, едва от выкидыша очнувшись, сразу побежала к доктору. Блументрост её осмотрел и бумагу выдал, что чрево выжжено навеки! Она твоё прошение о венчании в камине сожгла и радовалась, что теперь от браков свободна! Ей ты вовек не сдался, Иван! Ей власть нужна, а не гвардейский недоросль подле юбок! Она тебя использовала и выбросила, а ты ради этой византийской твари кровь родную проливаешь!

Иван замер, тяжело дыша. Слова отца свинцом ударили в самое больное место.

— Выдумки! — сорванным, сумасшедшим криком взревел Иван. — Всё ложь! Твои грязные выдумки! Ты убил своего внука! Свою кровь убил, чудовище!

Он снова замахнулся шпагой, готовый окончательно прирезать торжествующего в своей жестокости отца, но остановился в самый последний момент. Страшный вековой грех отцеубийства закоротил его разум. Чтобы удержать собственный клинок и не вогнать сталь в старика, Иван судорожно ухватился за лезвие голой левой рукой, с силой потянув оружие назад.

Острый металл с сухим хрустом располосовал ладонь, разрезая кожу и сухожилия почти до самой кости. В угаре дикого эмоционального надрыва парень даже не заметил раны. Он просто разжал окровавленные пальцы, и шпага с глухим звоном покатилась по паркету.

— Убил бы... — прошептал Иван, и его сорванный голос превратился в мёртвый, леденящий хрип. — Да всё равно это не изменит смерти наследника. Проклинаю этот дом!

Иван развернулся и, тяжело дыша, твёрдым шагом пошёл вон из кабинета — прочь из этого проклятого места, заливая пол густой, тёмной кровью со своей ладони.