Книга Элементы любви, страница 91 – Шула Ли

Грохот захлопнувшейся двери разносится в тишине. Я стою посреди прихожей. Родители Брайса смотрят на меня, а я делаю то, что должны были сделать они. Бегу за Брайсом.

Холодный воздух Гилдфорда встречает меня, когда я выхожу за дверь. Черное платье и колготки не слишком греют. Я тру руки, пытаясь согреться.

— Холод – он в голове. Его не существует, – пытаюсь убедить себя я, прежде чем сделать шаг с крыльца.

Передний двор дома освещен фонарями, Брайса нигде не видно. Оба автомобиля припаркованы перед гаражом, ворота закрыты. Пешком он не мог уйти далеко. Я подхожу к боковой двери, которая выходит на улицу, и смотрю по сторонам. И тут нахожу его.

Брайс сидит на краю тротуара в нескольких метрах от меня. Он опирается локтями на колени и смотрит в пустоту. Скрежет металла двери о тротуар привлекает его внимание.

— Хочешь, составлю компанию? – осторожно спрашиваю я. Брайс пожимает плечами. Я решаю за нас обоих и усаживаюсь рядом. – Мне жаль, что с твоими родителями вышла такая ситуация.

Мои слова эхом раздаются в холодной ночи. Брайс избегает зрительного контакта и не отрывает взгляда от своих рук.

— Нет, – качает он головой, – это мне жаль, что тебе пришлось это застать. По идее, это должна была быть веселая неделя: мы бы гуляли по городку, я показал бы тебе свои любимые места, бабушка связала бы нам одинаковые шарфы… а я все испортил семейной драмой. – Он тяжело вздыхает. – Не стоило привозить тебя, зная, что такое может случиться.

— Эй-эй, ты ничего не испортил. – Я заставляю его посмотреть на меня. – И, насколько помню, ты не надевал на меня наручники и не затаскивал в машину против моей воли.

Брайс выдавливает улыбку в ответ на мой комментарий.

— Может, я стер тебе память и ты об этом не знаешь, – шутит он, слегка толкая меня плечом.

Кажется, к нему возвращается часть его привычного духа – или он делает вид. Потому что говорят, что глаза – зеркало души, и в его глазах все еще живет печаль. И мне хочется, чтобы он позволил ей быть, не прятал ее за улыбками, а понял, что иногда нормально чувствовать себя плохо. Я обнимаю его за спину и кладу голову ему на плечо.

— Я здесь, потому что хочу быть здесь, – шепчу я ему, – и останусь здесь, если тебе захочется с кем-то поговорить. Или если ты просто захочешь чувствовать себя не таким одиноким в тишине.

Брайс кладет руку на мою, что лежит у него на плече, и снова улыбается. Улыбка слабее прежней. Более настоящая. Более печальная.

Мы так и сидим, обнявшись под открытым небом, в тишине, которой не нужны слова. Но в моей голове роятся тысячи вопросов, и мне приходится прикусить язык, чтобы не выпалить их. Одно из того, чему я научилась: нельзя заставлять человека говорить, нужно быть терпеливой и быть рядом, чтобы выслушать его, когда он решит заговорить.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем Брайс нарушает молчание.

— Когда мне было двенадцать, я тайком подслушал разговор родителей. В ту ночь Нейт ночевал у друзей, а я спустился в гостиную. В кабинете отца горел свет, и они спорили с мамой. Это могло быть о чем угодно, но они упомянули мое имя. Любопытство заставило меня остаться. Если бы я мог вернуться в прошлое, не знаю, поступил бы иначе, потому что теперь я знаю: родители никогда бы мне об этом не рассказали.