Книга Княгиня Заречная. Дом жениха выбрал другую, страница 35 – Виктор Громов

Елизавета взяла чашку двумя руками.

— Вы сердитесь на князя Андрея.

— Очень.

— А на меня?

Вот этот вопрос Варвара ожидала. И всё равно не нашла готового ответа.

— Иногда.

Елизавета слегка приподняла брови.

— Честно.

— Вы предпочли бы вежливую ложь?

— Последние два дня — нет.

— Тогда иногда я на вас сержусь.

— За что?

Она встретила её взгляд.

— За то, что вы существуете.

Елизавета не отшатнулась. Не обиделась. Только опустила взгляд в чашку.

— Я тоже иногда на себя за это сердилась.

И эта тихая реплика мгновенно лишила Варвару возможности чувствовать себя несправедливо пострадавшей стороной. Она медленно поставила чашку.

— Расскажите.

— Что?

— Всё то, чего не было в архиве.

Елизавета усмехнулась без веселья.

— Это много.

— У нас есть чай.

— И варенье.

— Его наличие навязано мне подчинёнными, но раз уж принесли, придётся использовать.

Елизавета впервые улыбнулась по-настоящему. Совсем ненадолго. Потом лицо снова стало серьёзным.

— С чего начать?

— С фамилии.

— Какой?

— Той, под которой вы жили.

Елизавета провела пальцем по краю чашки.

— В Острожном нас знали по фамилии матери.

Варвара ничего не сказала.

— Вяземские, — продолжила Елизавета. — Никакого титула. Никакого дома. Дед по матери когда-то служил в городской управе, потом держал небольшую мастерскую. Когда отец приехал к ним, он уже не пользовался именем Белогорских открыто. После брака на бумагах оставили материнскую фамилию. Так было безопаснее.

— Для кого?

— Сначала я думала — для него. Потом поняла, что для всех нас.

Она замолчала.

За окном кто-то провёл тележку по двору. Звук колёс на камне был совершенно обыкновенным, и от этого разговор казался страннее: где-то в нескольких комнатах люди спорили о дорогах, власти и старых правах, а здесь две женщины сидели за чаем и говорили о том, что одна из них почти всю жизнь носила имя, которое не было её собственным.

— Вы знали с детства? — спросила Варвара.

— Нет. Сначала были только странности.

— Какие?

— Отец умел читать старые дорожные знаки, хотя официально работал счетоводом у лесоторговца. Знал, где зимой можно пройти через горы, хотя никуда дальше Острожного почти не ездил. Мог ночью разбудить меня и спросить, куда бежит вода после Белого перевала.

— Воспитательный метод своеобразный.

— Я так и говорила.

— И что он отвечал?

На лице Елизаветы на мгновение появилось что-то тёплое.

— Что однажды мне пригодится.

Варвара дала ей время.

— Он редко говорил о прошлом, — продолжила Елизавета. — Зато иногда забывался. Когда сильно уставал или видел на дороге старый знак. Тогда мог сказать: «У нас на Северной башне было иначе» или «твоя бабушка никогда не позволила бы так хранить муку». Мама после таких слов становилась очень тихой.

— Она знала всё?

— Больше меня. Насколько больше — не знаю до сих пор.

— Она запрещала спрашивать?

Елизавета кивнула.

— Когда мне было лет двенадцать, я нашла в отцовском сундуке металлическую пластину. Маленькую. С двумя горами. Я спросила, что это.

Варвара вспомнила родовую печать, которая ожила в архиве Северинов.

— Что ответил отец?

— Он хотел сказать. Я видела. Но мама вошла раньше.

Елизавета поставила чашку.

— В тот вечер они впервые поссорились при мне. Не очень громко. Это было хуже. Мама сказала: «Мы договорились». Отец ответил: «Она всё равно однажды узнает». Мама сказала: «Не от тебя».