Книга Ссылка для двоих: спасти душу демона, страница 18 – Марьяша Ришелье

— Крыльев больше нет?

— Нет, — ответил я.

— Жаль. Удобно было. — И улыбнулась. — Ладно, переживём.

Она не плакала. Ни разу. Даже когда шрамы болели так, что она не могла спать. Даже когда я видел, как она сжимает зубы до скрежета.

Она просто жила дальше. С улыбкой. С проклятиями. С этой дурацкой гордостью, которая не позволяла ей быть слабой.

А потом пришёл Совет.

— Вы нарушили баланс, — сказали они. — Три десятка трупов. Свидетели. Невинные, которые просто шли мимо.

— Они были там, — ответил я.

— Это не оправдание. Вы не контролируете себя, когда речь о ней. Вы опасны. Для всех.

— Я знаю.

— Вы будете сосланы. В мир смертных. Вдвоём. В одной клетке. Пока не научитесь контролю. Пока не поймёте, что мир не крутится вокруг вашей... привязанности.

Я посмотрел на неё. Она сидела рядом, бледная после ранений, со шрамами под одеждой, и смотрела на Совет с вызовом.

— Согласна, — сказала она. — Только учтите: если кто-то ещё попробует оторвать мне что-нибудь, я разрешу ему убивать всех подряд. Даже мимо проходящих.

Совет промолчал. Спорить с ней было бесполезно.

И вот мы здесь.

Четыре месяца спустя после того дня.

Она лежит в больничной палате, с новыми ранами вместо старых. А я сижу рядом и смотрю, как она спит.

Двадцать лет назад я нашёл сокровище. Двадцать лет я его охранял. И буду охранять дальше. Пусть даже без крыльев. Пусть даже в ссылке. Пусть даже ценой всего.

Потому что она — моя душа.

А душу не меняют.

Квартира. Неделю спустя.

Дома пахнет ей.

После больницы это самый лучший запах на свете. Лекарства, стерильность, чужие страдания — всё осталось там, за порогом. Здесь только мы. Наша спальня, наша кровать, наш бардак.

Доминика лежит на кровати.

Если слово «лежит» вообще применимо к тому, как она сейчас существует в пространстве. Скорее, она оккупировала кровать, разбросав подушки, одеяла и мои нервы по всей территории. Белые волосы торчат во все стороны, под глазом — тень от синяка (не от побоев, от капельниц и недосыпа), на лице — выражение глубокой и всеобъемлющей обиды на весь мир.

— Всё болит, — сообщает она потолку.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. У тебя шкура толстая. А у меня тут всё прострелено, зашито и теперь живёт своей жизнью.

Она показывает на грудь. Потом на живот. Потом на плечо.

— Даже палец поднять больно.

— Не поднимай.

— Я злиться хочу, а не получается — сил нет, — она кривится. — Это вообще несправедливо. Лежишь тут как овощ, а мир мимо проходит. Кика вон новые коряги нашла, в блоге отчитывается. Пес таксу поднял — возит теперь только бизнес-класс, представь? Лешие помирились и ипотеку досрочно гасят. А я...

— А ты лечишься.

— Я страдаю, — поправляет она. — Это разные вещи.

Я сажусь на край кровати. Осторожно, чтобы не качнуть матрас. Она косится на меня недоверчиво.

— Чего хочется? — спрашиваю.

Она задумывается. На лице проносится буря эмоций.

— Роллы хочу, — выдает наконец. — И пиццу. И душу курьера на закуску.

— Душу?

— Шучу, — она криво усмехается. — Но пусть хотя бы привезут быстро. И лимонад пусть захватят. И чего-нибудь выпить.

— Врачи сказали...

— Плевать я хотела на врачей, — перебивает она. — Я демон. Мне алкоголь для регенерации нужен. Для расширения сосудов. Для...

— Для того чтобы ты уснула и дала мне покормить тебя бульоном?