Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 99 – Ри Даль

Хальдрим опустил глаза.

— Мой отец, — сказал он глухо, — поступал не так.

Я подняла руку и осторожно положила её ему на плечо.

— Хальдрим. Ты не твой отец. Ты — его сын, да. Но ты — не он. Ты — Хальдрим Стормольф. И ты будешь совсем другим конунгом, чем он. Слышишь меня? Ты можешь научиться на его ошибках. На каждой из них. Ты можешь сделать своё правление не таким, каким было его. И тогда Нордхальм при тебе станет другим. Эти земли станут счастливее. Богаче. Безопаснее. И тебя через сто зим будут называть не «Хальдрим Стормольф, сын Фрейвида Стормольфа», а Хальдрим Великий Защитник. И барды будут петь о твоих победах, а матери будут называть твоим именем сыновей.

Он молчал. И смотрел на меня так, будто услышал что-то такое, чего не слышал никогда.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, справлюсь ли.

Я шагнула к нему и осторожно обняла. Прижалась щекой к его груди. Он был тёплый, тяжёлый, ещё пахнущий гарью и кровью этой ночи. Под рубахой у него стучало сердце — быстро, неровно. Я слышала.

— Хальдрим, — сказала ему в плечо. — Ты справишься. Я верю в тебя. Слышишь? Ты справишься. У тебя всё получится.

Он замер. А потом медленно, очень медленно опустил руки мне на спину. Сначала только тронул. Потом обнял. Затем обнял крепче. И я почувствовала, как он сжимает меня — так, словно я ему сейчас единственное в этом мире, что ему необходимо.

После отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и спросил:

— Ты правда в это веришь?

— Да, Хальдрим. Всей душой.

Он долго на меня смотрел. И сказал — тихо, как будто сам себе:

— Если ты будешь со мной рядом, то и я смогу в это поверить.

Я не отвела глаз.

— Я буду с тобой рядом, Хальдрим Стормольф. — Голос у меня немного дрогнул, но я договорила. — Давай вместе спасём наши земли. Спасём наших людей.

Он кивнул. Не сказал ничего — просто кивнул. И обнял меня снова, ещё крепче. И прижался лбом к моей макушке.

— Спасибо, — прошептал он мне в волосы. — Спасибо.

Где-то за нами догорал маленький костёр у плиты Верховного. Где-то в посёлке нордарки заводили новый плач. А мы стояли посреди этой поляны, два человека, которые ещё несколько часов назад были заклятыми врагами, стояли и обнимались и не желали выпускать друг друга из объятий.

Прошло четыре дня. Тундгард медленно возвращался к жизни. Уцелевшие крыши перекладывали заново — стучали топоры, скрипели тёсла, тянуло смолой и свежей сосной. Двое из людей Торстена с утра до вечера правили завалившийся участок частокола; женщины с кадками выносили золу из домов, в которых ещё на третий день стояла плотная угарная сырость. На центральной площади там, где прежде горел огромный костёр, теперь снова было пусто — снег засыпал тёмные пятна.

Поминальные костры отгорели на закате третьего дня. Дольше нельзя по нордарскому обычаю; усопшим пора было идти своей дорогой, а живым — своей.

Жизнь не возвращалась — она прорастала. Тонко, осторожно, через слой пепла. Я смотрела, как это происходит, и думала, что человек удивительное существо. Что бы с ним ни случилось — он на следующий день берётся за метлу и подметает.

В то утро я нашла Рагнильду на краю длинного дома, у малого очага. Большой очаг — пиршественный, где раньше горел огонь конунга, — погасили в день смерти Фрейвида и должны были не разжигать восемь дней. Это я уже узнала. А этот, малый, грели для того, чтобы у людей было где сесть и согреть руки.