Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 101 – Ри Даль

Мне стало её жалко. Очень. Я хотела что-то сказать — и не могла придумать, что.

Мы сидели молча. Только огонь трещал в очаге. Улаф у её плеча смотрел в одну точку прямо перед собой. Исульф приоткрыл один жёлтый глаз и снова закрыл.

Прошло довольно много времени, прежде чем Рагнильда заговорила сама:

— А ты и впрямь на неё похожа. Как две капли воды. С первого взгляда поняла. У меня аж горло перехватило, как увидела тебя.

— Я знаю, что на неё похожа. Мне говорили.

— Не «похожа». Ты её повторение. Такие же глаза. Так же голову держишь. Голос даже один в один. Отражение. Как в воде.

Я подумала, что это, в общем-то, не очень удивительно — я ведь и правда дочь Астрильды. По крови этого тела. Но в голове у меня было совсем другое.

— Рагнильда, — я наклонилась к ней чуть ближе, — расскажите мне о моей матери. Прошу вас. Я её совсем не помню. И ничего толком не знаю. Только по рассказам отца.

— Да что мне о ней рассказывать, — недобро хмыкнула Рагнильда. — Она была вовсе не такой святой, какой её Фрейвид помнил. Совсем не такой. Я тебе даже больше скажу: душа у Астрильды была чёрная.

Я не вздрогнула. И не возразила сразу — я слишком хорошо понимала, в каком состоянии говорящая. Но что-то во мне внутренне выпрямилось.

— Почему вы так думаете, Рагнильда? Что она такого плохого сделала?

Рагнильда сжала челюсти. Я видела, как у неё на скуле прошла тонкая дрожь.

— Да ничего, — наконец сказала она. — Ничего особенного. Не сделала ничего хорошего. Ну и плохого, наверное, тоже. — Она замолчала, подбирая слова. — Просто Фрейвид её совсем не знал. Никогда не знал. Видел в ней то, чего в ней не было. Сочинил себе её — и носил всю жизнь, как меч на поясе.

В этот момент Улаф высунулся из-под её локтя.

Глаза у него были огромные, испуганные. Он смотрел на Исульфа, который как раз приподнял голову, навострил уши и медленно потянулся носом к мальчику. Волк не показывал зубов. И уши не прижимал. Просто принюхивался, как принюхиваются крупные собаки, которым любопытно. Хвост лежал ровно.

Улаф пискнул и забился за спину матери, в её чёрную накидку.

— Не бойся, маленький, — ласково проговорила я. — Не бойся, Улаф. Исульф добрый. Он очень добрый. Он только нюхает. Он так знакомится. У них это вместо приветствия.

Из-под чёрного крыла Рагнильды показалась одна испуганная щека и один большой глаз.

— Хочешь его погладить? — спросила я.

Улаф долго думал. Потом медленно, медленно кивнул.

— Дай мне руку, — я протянула свою. — Вот так. Сюда. Видишь? Гладь по шерсти. Только по шерсти, обязательно. Против — нельзя, ему неприятно. Гладишь сверху вниз. Вот так.

Улаф осторожно вытянул маленькую ручонку из-под накидки. Я подвела её к голове Исульфа. Волк не шелохнулся. Детская ладошка коснулась белой шерсти. И — поразительно — Улаф вдруг улыбнулся. Чуть-чуть. Уголками рта. Это было первое его шевеление лица, не похожее на горе, за все эти дни.

Он погладил волка. Один раз. Второй. Третий. Исульф прикрыл глаза.

— Не трогай это животное, — голос Рагнильды резанул воздух.

Я подняла на неё глаза. Она смотрела на сына холодно, почти зло.

— Не трогай его, Улаф. — Рагнильда сняла руку мальчика с волчьей головы. — Это дикий зверь. Дикий зверь не может быть ручным. Никогда не может.

— Рагнильда, — Я заговорила тихо, чтобы не задеть, — даже дикий зверь умеет любить. Даже он умеет доверять. Если к нему относиться хорошо.