Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 100 – Ри Даль

Рагнильда сидела на низкой скамье у самого огня. На ней была чёрная шерстяная накидка — глухая, без вышивки, как полагается вдове в первый месяц. Волосы скрыты под чёрным же платом. Лицо… лицо было такое, что я на мгновение пожалела, что вообще к ней подошла. Это уже не было лицо женщины, у которой умер муж. Это было лицо женщины, у которой что-то вынули изнутри, и теперь оставшаяся оболочка ходит, дышит и иногда даже отвечает — но самой её там нет. Рядом с ней, плотно прижавшись к её боку, сидел Улаф. Он не плакал, просто молчал. И это молчание было, пожалуй, страшнее, чем рыдания.

За мной на расстоянии двух шагов шёл Исульф. Все эти дни белый волк ходил за мной по пятам, как тень. Хальдрим к нему даже не пытался обращаться — кажется, тот зверь выбрал, кого ему теперь охранять.

Я остановилась рядом с Рагнильдой. Постояла, подождала, чтобы она подняла на меня глаза. Она их подняла не сразу.

— Рагнильда, — я говорила тихо, чтобы не вспугнуть мальчика, — как вы? Могу я чем-то помочь?

Рагнильда долго смотрела на огонь. Потом наконец повернула ко мне голову — медленно, как будто шея у неё болела.

— Ты уже помогла, — сказала она.

И в этом «уже помогла» было всё. Не упрёк прямой — но что-то такое, от чего у меня внутри сжалось. Будто она нашла во мне виноватую, да и не утруждалась искать в другом месте.

— Я сделала всё, что могла. Всё, что было в моих силах. Я знаю немало, но рана была слишком глубокой. Никакая знахарка в этих землях не справилась бы. И никакой жрец.

— Знаю, — она снова отвернулась к огню. — Знаю, что ты сделала, что могла. И всё равно он не должен был умереть. Не должен был.

— Рагнильда…

— Не должен был, — повторила она глухо. — Слишком рано. Я не была готова.

Я смотрела на огонь и думала, что ответить.

— Никто из нас не знает, — сказала я наконец, — когда это случится. Тем более что Фрейвид и так болел.

Рагнильда резко, как будто её ужалили, повернула ко мне голову.

— О чём ты?

Глаза у неё впервые за весь этот разговор стали живые.

Я внутренне ругнулась. Я не должна была ей этого говорить. Это была не моя весть, не мой секрет. Это был секрет Фрейвида, и он этот секрет сознательно хранил от жены. Но раз уж сказала — обратно не возьмёшь.

— Это уже не имеет значения, Рагнильда, — произнесла осторожно. — Но Фрейвид был тяжело болен. Давно. Он скрывал это. От вас. От сыновей. От всех. Не хотел никого тревожить

Она смотрела на меня долго. Не моргая. У неё в глазах было сразу всё — и боль, и недоверие, и какая-то странная, тёмная зависть. И я в эти секунды поняла, что Рагнильда сейчас думает не о болезни мужа. Она думает совсем о другом.

— А тебе он, значит, сказал, — наконец произнесла она. Ровным, тихим голосом. Так ровно, что становилось не по себе.

— Я случайно узнала. Так получилось. Это было незадолго до… — Я не договорила.

Рагнильда хмыкнула. Не улыбнулась — именно хмыкнула, коротко, недобро. И отвернулась к огню.

И я поняла, что эта тяжесть в ней теперь, наверное, останется надолго. Что вся её жизнь, все двадцать с лишним лет рядом с Фрейвидом — годы, в которые она цеплялась за него, заглядывала ему в глаза, пыталась быть для него всем, — вот в эту секунду она ещё раз получила подтверждение того, что главного места в его жизни так и не заняла. Что какая-то девчонка, попавшая в их дом по политическому расчёту, оказалась ближе к её мужу за дней недель, чем она — за двадцать лет.