Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 147 – Ри Даль

Хальдрим встал рядом со мной. Он опустил руку мне на плечо. Я молча накрыла его руку своей.

Рагнильда плакала.

И я плакала.

И только Хальдрим не плакал. И не шевелился. И смотрел перед туда, где лежало тело Брегарда.

И в этой страшной тишине вдруг пришло понимание, что мы только что выиграли эту битву. Однако потеряли в ней слишком многое, чего не хоели терять.

Снаружи кто-то крикнул — победный, грубый, дикий клич.

Внезапно полог шатра дрогнул, и внутрь вошёл высокий, богато одетый человек. Я тут же встретилась с ним глазами, но в первую секунду не поверила им. А когда поверила, слёзы хлынули с двойной силой.

— Отец... Отец! — я вскочила на ноги и кинулась навстречу. — Отец!

Мы сошлись в крепких объятьях, прямо посреди этого ужаса.

— Дочь моя, — выдохнул он, ещё теснее стягивая кольцо рук. — Гайлина... Родная... Родная моя...

Тундгард прощался со своими.

Снег не унимался, и от этого посёлок казался ещё тише, чем должен бы — потому что под этим медленным, спокойным белым покровом всё, что здесь недавно случилось, казалось каким-то ненастоящим. Длинные ряды погибших лежали у южной кромки посёлка, на широкой, расчищенной для этого случая площадке у самого склона, спускавшегося к морю. Их перенесли туда ночью — наши и волховицы, словно отныне между двумя народами больше не существует разницы. Женщины, которым в этот раз выпала тяжёлая работа над убитыми, делали её молча, иногда вытирая щёки тыльной стороной ладони, в той самой простой, скорбной нордарской манере, которая всегда казалась мне сильнее любых громких рыданий.

Костров было много. Семь длинных костров — для нордарских воинов, павших в бою с оружием в руках. Три отдельных, поменьше — для тех, кого халийцы успели достать в их собственных домах. Один — отдельно, чуть в стороне, — для волховицких воинов, павших на нашем берегу: их выкладывали так, как полагалось в Волховии, ногами на восток, с обнажённым мечом на груди, и над каждым старший сотник опускался на одно колено, клал руку на лоб и говорил то, чего нордары не понимали, но всем было видно — это его благословение в поледнюю дорогу.

Я ходила между ними и помогала тем, кому нужно было помочь.

Нашла того молодого парня с бородкой, который накануне стоял рядом со мной у стены и плакал. Он лежал теперь рядом со своим старшим братом, на одном настиле, как они и стояли при жизни — плечом к плечу. Глаза у обоих были закрыты. Я опустилась на колени рядом с ним и провела ладонью по его холодной щеке, и в эту минуту его молодая, ещё не успевшая толком стать ему женой, девушка — та, что вытаскивала вчера из-под обстрела маленькую девочку, — подошла, села рядом со мной и взяла мою руку в свою. Мы посидели так молча. Слов между нами никаких не было. И слов никаких уже было не нужно.

Аскель лежал отдельно — рядом со своим зятем, с которым он, как все теперь говорили, шёл в сво новую жизни в чертогх Верховного. Я тронула его серьгу в ухе. Никто не стал её снимать. С ней он и должен был уйти к огню.

Виндис лежала среди женщин. Подходить к ней мне не хотелось. Но я подошла. Её омыли вместе с другими — те, что готовили женщин к огню, не задавали вопросов, и я была благодарна Хальдриму за то, что он не позволил никому ничего узнать. На ней была чистая длинная белая рубаха, и руки её были сложены на груди, и волосы её были расчёсаны и уложены — она была даже красивая сейчас, воей последней красотой. Я долго стояла рядом с ней. И — не знаю, почему, и, наверное, никогда не пойму, — наклонилась и прошептала ей в ухо: «Спи спокойно».