Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 72 – Андрей Любимов

Полицейский сделал шаг вперёд.

— Мария Игнатьевна Оболенская, — сказал он сухо. — До дальнейшего разбирательства вам надлежит оставаться в доме под надзором. Бумаги будут изъяты. Показания — записаны.

— Вы действительно арестовываете меня по слову аптекарши? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — По слову аптекарши, врача, поверенного, хозяина дома и вашим собственным знаниям, которых быть не должно.

Вот тогда Мария Игнатьевна побледнела по-настоящему.

Не от горя. От конца контроля.

Дальше всё пошло быстрее, грубее, почти некрасиво. Слуги, вызванные для надзора. Бумаги, складываемые на стол. Домашний доктор, который внезапно вспомнил о своей давней нерешительности и попытался оправдаться. Дмитрий, севший в кресло так, будто пол ушёл у него из-под ног. Астахов, уже почти старик, который подписывал опись чёрной книги с выражением человека, слишком долго молчавшего и потому не получившего права на облегчение.

Елизавета вышла из библиотеки последней.

Коридор показался ей пустым и очень длинным. Будто весь дом вдруг растянулся между прошлым и тем, что ещё предстояло пережить. Тайна мёртвой княгини была уже не тайной. Она стала делом, протоколом, показанием, книжной уликой, медицинским мнением и семейным позором одновременно. И всё же внутри не было торжества. Только усталое освобождение и привкус чужой старой грязи.

Аптеку спасли не сразу. Но спасли.

Через несколько дней полицейский чиновник вернул часть изъятых книг и, уже без прежней холодной добросовестности, сказал, что имя Лизы Воронцовой в официальном деле будет проходить не как имя отравительницы, а как имя свидетеля и хранительницы записей, чьё участие в вымогательстве ещё будет проверяться отдельно. Это было не полное очищение. Но достаточно, чтобы соседи перестали переходить улицу при её виде, а Яков Матвеевич снова пришёл за каплями, ворча про цены на уголь так же, как прежде. В такой воркотне было больше человеческого оправдания, чем в любом сочувствии.

Параска, получив наконец жалованье не кусками, а почти целиком, объявила, что никуда не уйдёт, раз уж «в доме снова настоящая хозяйка». Агафья Петровна принесла пирог и, не задавая лишних вопросов, только взяла Елизавету за руку чуть дольше обычного. Аптека дышала работой. Пахла бумагой, сушёной мятой, спиртом и горячей печью. В этом запахе было будущее — не красивое, не безопасное, но своё.

Однажды вечером, когда снег за окном уже начал подтаивать и Петербург впервые за долгое время выглядел не враждебным, а просто усталым, Алексей пришёл без лакея и без экипажа у двери.

Рана всё ещё напоминала о себе: двигался он осторожнее, чем раньше, хотя изо всех сил старался сделать вид, будто нет. Елизавета увидела это сразу и решила не замечать вслух. Некоторая гордость должна оставаться у человека хотя бы после разоблачения семейной преступной сети.

Он остановился у стойки, положил на дерево тонкую папку и сказал:

— Это последние бумаги тётки. Те, что полиция разрешила оставить мне как неотносящиеся прямо к делу.

— И вы несёте их сюда?

— Не все. Только то, что касается вас.

Елизавета молча раскрыла папку.

Внутри были две вещи.

Первая — официальная записка от следствия, где указывалось, что в рамках расследования роль Лизы Воронцовой в изготовлении смертельного состава не подтверждена, а её шифрованные записи и скрытые книги сыграли ключевую роль в раскрытии преступной схемы. Формулировка сухая. Почти безжалостная. Но для такого города — почти оправдание.