Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 70 – Андрей Любимов

Он сел. Елизавета осталась стоять у стола.

Первые минуты прошли так, как она и ожидала. Возмущение. Плохая ирония. Попытка представить всё охотой за семейным позором. Дмитрий вспыхнул первым, Мария — тоньше, домашний доктор сразу заговорил о «сердечной склонности», Астахов молчал, и одно это молчание уже было хуже любого признания.

Тогда Елизавета раскрыла чёрную книгу.

Шёпот в комнате изменился мгновенно. Кто-то узнал переплёт. Кто-то — нет, но угадал по реакции других, что перед ними не безобидная тетрадь.

— Здесь записаны не только смерти, — сказала Елизавета. — Здесь записаны последствия. Кто получал имущество. Кто подписывал медицинские заключения. Кто требовал составы. Кто просил не проводить выдачу через слуг. Кто выигрывал от того, что болезнь выглядела естественной.

— Вы с ума сошли, — негромко произнесла Мария Игнатьевна.

— Нет. Просто я умею читать аптечные записи так, как вы не умеете читать честность.

Она перевернула страницы и начала говорить не быстро, а ровно. Одно имя. Одна дата. Одна причина смерти. Один выгодоприобретатель. Один врач. Затем вторая история. Третья. Повторяющийся состав. Повторяющийся способ подписать «слабое сердце», «припадок», «грудную жабу». Повторяющиеся подмены в наследственных бумагах. Не обвинение — узор. Именно узор и ломает лучше всего, потому что с ним невозможно спорить по одному случаю.

Корсаков, когда его попросили, подтвердил профессиональную часть. Без театра. Без морали. Только сухо: да, такие симптомы могли быть вызваны составом; да, обычный врач в удобном для семьи доме мог принять это за естественную смерть; да, в нескольких старых случаях из записей повторяются признаки, которые он бы сегодня уже не счёл случайными.

Потом заговорил Астахов.

Это было самым тяжёлым. Не потому, что он говорил ярко. Наоборот. Тускло, устало, как человек, слишком долго просидевший рядом с крысами и в конце концов вынужденный признать, что они давно едят не муку, а дом. Он подтвердил старые странности в бумагах, исчезновения детей из родословных, внезапные передвижения долей имущества, странные правки в завещаниях и то, что княгиня в последние месяцы действительно увидела за этим не одну семейную подлость, а схему.

Комната становилась всё тише.

Мария Игнатьевна по-прежнему держалась лучше остальных. Даже сейчас. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и если бы не глаза, слишком неподвижные для спокойного человека, можно было бы подумать, что всё это её забавляет.

Елизавета ждала именно этого момента.

Она вынула фарфоровый флакон и поставила на стол.

Белый. С синей росписью. Невинный с виду.

— В этом сосуде, — сказала она, — был след последнего состава княгини. Но не сам след сейчас важен. Важнее то, что люди, работавшие с ним не случайно, знали: после соприкосновения с воздухом и металлом его остаток быстро меняется и теряет часть признаков. Поэтому сосуды брали либо через ткань, либо за нижнюю часть, не касаясь горлышка.

Она намеренно чуть изменила формулировку. Не солгала совсем. Но упростила и обострила достаточно, чтобы профессиональное самолюбие и страх сделали своё.

— Это нелепость, — сказала Мария Игнатьевна. — Если бы такой след существовал, серебро на ложке дало бы иной оттенок уже через четверть часа, а на глазури, наоборот, сохранилось бы больше.