Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 31 – Андрей Любимов

Елизавета заметила это мгновенно.

— Вы знаете, что это? — спросила она.

— Нет, — сказал он слишком быстро.

— Лжёте, — спокойно отозвался князь.

Астахов сжал трость так, что костяшки побелели.

— Я знаю только старые слухи. Не более.

— Какие? — спросила Елизавета.

Он колебался. Внизу, за дверями спальни, глухо звучали голоса, шаги, звон посуды — дом продолжал играть поминальную церемонию, пока наверху вскрывалось нечто куда более опасное, чем новый testament.

— Среди старых аптекарских домов Петербурга, — сказал наконец поверенный, — иногда вели отдельные закрытые реестры. Не для официальных рецептов. Для тех случаев, когда болезнь, слабость, сердечные припадки или внезапные смерти имели… повторяющийся характер в одних и тех же семьях. Такие записи хранили не для суда, а для памяти. И для шантажа, если быть честным до конца.

— Шантажа? — переспросил Дмитрий.

— Да, сударь. Когда уважаемый дом слишком часто прибегает к услугам одного и того же человека в странных обстоятельствах, бумага становится оружием.

Елизавета почувствовала, как пазл щёлкает глубже. Значит, речь шла не о разовой попытке отравления и не о семейной ссоре. Если княгиня упомянула чёрную книгу аптекаря, значит, она успела увидеть нечто системное. Список. Последовательность. Возможно — годы чужих смертей, замаскированных под болезни.

— И вы молчали? — спросил Алексей.

— Потому что это были слухи, — жёстко ответил поверенный. — Старые, скверные слухи. Я не собирался ворошить их без нужды.

— Теперь нужда, как мне кажется, налицо.

Дмитрий сделал шаг назад, будто хотел отойти от самой идеи книги как можно дальше.

— Вы хотите сказать, что тётку убили как часть… чего? Какого-то реестра?

— Я хочу сказать, — тихо проговорила Елизавета, — что кто-то, возможно, годами пользовался одними и теми же руками, одними и теми же страхами и одними и теми же средствами. И что княгиня либо поняла это, либо слишком близко подошла к тому, чтобы понять.

Она ещё держала листок в руках, когда взгляд её скользнул к бархатному мешочку, лежавшему рядом. Небольшой, туго завязанный. Внутри что-то звякнуло, когда она подняла его.

— Осторожно, — сказал князь.

Она развязала шнурок. На ладонь выпал маленький фарфоровый ключик — не настоящий дверной, а миниатюрный, расписанный кобальтом, с тем самым знаком: круг и точка. И ещё — крошечная латунная пластинка с выбитой цифрой «4».

Сер. № 4.

Теперь даже воздух в комнате словно изменился.

— Это не случайно, — сказал Алексей.

— Нет, — ответила Елизавета. — Это ключ не к двери. Это ключ к системе.

— Или к шкафу, который открывается не железом, а знанием, — тихо сказал поверенный и тут же пожалел о собственной фразе.

Елизавета резко повернулась к нему:

— Вы всё-таки знаете больше.

— Я знаю достаточно, чтобы бояться, сударыня.

— А я уже внутри этого страха, — сказала она. — Так что говорите.

Но договорить он не успел.

За дверью спальни послышался шум. Не приличный стук, а именно шум — быстрые шаги, женский голос, спор с лакеем. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мария Игнатьевна, бледная, задыхавшаяся от негодования.

— Алексей! Ты с ума сошёл? Весь дом уже шепчет, что ты рыщешь по вещам покойной с аптекаркой!

Она замолчала, заметив лист у Елизаветы в руке и вынутое ложное дно. В это мгновение на её лице проступило не только возмущение. Страх.