Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 12 – Андрей Любимов

Он встречался не везде. Только в отдельных пометах к заказам, главным образом дорогим и частным. Обычным покупателям — вдовам с кашлем, чиновникам с желудком, детям с жаром — шифр не полагался. А вот несколько фамилий из благородных семей сопровождались короткими, закрытыми записями, смысл которых пока оставался глухим.

Оболенские были среди них.

Елизавета перелистнула страницу назад, потом вперёд. Да, не ошибка. Княгиня Оболенская фигурировала неоднократно. Не как разовая клиентка, а как постоянная. Против одних дат стояло обычное наименование укрепляющих капель, против других — тот самый шифр. В двух местах рядом были проставлены суммы, гораздо выше прочих.

Она невольно нахмурилась.

Что могло стоить так дорого в аптеке, не будучи при этом официально отражённым? Не что-то запрещённое — об этом она себе запретила даже думать. Нет. Скорее составы, приготовленные индивидуально, редкое сырьё, необычные пропорции, тайные назначения, о которых не следовало знать посторонним. Частные болезни, женские слабости, сердечные средства, снадобья от припадков, укрепляющие смеси — список возможностей был широк. Но зачем шифр, если дело всего лишь в деликатности?

Она вновь просмотрела графы и заметила, что последние заказы княгини шли чаще обычного. Интервалы между ними сокращались. А за три дня до смерти стояла особенно короткая, нарочито сжатая помета, словно Воронцова торопилась. Ниже — ничего. Пустота.

Елизавета долго смотрела на этот пробел, испытывая почти физическое раздражение от собственной слепоты. Ключ был перед глазами, но пока не давался.

Под утро она всё-таки уснула — не на кровати, а прямо за столом, положив голову на согнутую руку. Разбудил её настойчивый стук в дверь и запах дыма из печи, который успел стать привычным.

За окнами едва серело. Петербург просыпался медленно и угрюмо; снег лежал плотным слоем на подоконнике, стекло затянулось узором. Елизавета выпрямилась, чувствуя, как ломит шею, и сразу вспомнила всё. На мгновение ей показалось, что можно закрыть глаза и вернуться в обычную жизнь — к телефонным звонкам, поставкам, очередям и скучной, безопасной усталости. Но холод в комнате, тяжесть юбки и старая мебель не оставляли места самообману.

Стук повторился.

— Иду, — сказала она, прежде чем подумала, что её могут знать по голосу.

На пороге стоял мальчишка лет двенадцати в огромной шапке и с красным от мороза лицом.

— Я от Якова Матвеевича, — выпалил он. — Спросить, живы ли.

В другое утро это было бы смешно. Сейчас — почти трогательно.

— Жива, — ответила Елизавета. — Передай благодарность.

Мальчик уже собирался убежать, но замялся.

— Агафья Петровна велели сказать, что ежели вам худо, она зайдёт. И ещё… — Он понизил голос. — Во дворе Параска с утра ворчит. Говорит, опять деньги задержат.

— Кто такая Параска?

Мальчик удивлённо вытаращился, но тут же, видно, решил, что слухи о вчерашнем падении в воду всё объясняют.

— Да ваша же. При лавке. Полы моет, печь топит, по мелочи бегает.

Ах вот как. Подозрительная прислуга обнаружилась раньше, чем она ожидала.

— Передай Агафье Петровне, что я справлюсь, — сказала Елизавета. — А Параске… нет, ничего не передавай. Я сама с ней поговорю.

Мальчик кивнул и исчез в утреннем снегу.

Едва она успела закрыть дверь, как за занавеской в задней части аптеки послышалось сердитое шарканье, потом кашель, потом грубоватый женский голос: