Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 107 – Аля Герм

— Я не буду его защищать, — сказала она, делая шаг вперёд. — Я восстановлю его. Волард не отравил его — он заморозил. А я знаю, как растопить лёд, не сломав камень.

Она протянула руку, но в этот миг из теней пещеры выступили фигуры — не десять, не двадцать, а тридцать, все в чёрных доспехах, с пустыми масками, и от них веяло той самой бездной, что она видела в Летописи. Они не кричали. Не бежали. Они просто стояли, как стена, как решение, которое нельзя обойти.

— Это их последний козырь, — сказал Дагорн, выхватывая меч. — Они хотят, чтобы ты остановилась, чтобы ты пощадила, чтобы ты засомневалась.

— Тогда они не знают меня, — ответила она, и её пальцы уже светились — не яростно, а твёрдо, как пламя в ураган. — Я не буду их убивать. Я верну им имена.

И она сделала шаг навстречу тьме — не одна, а вместе с ним, потому что за её спиной уже стоял тот, кто клялся: «Я буду твоими глазами. Твоей мерой. Твоей памятью».

Они стояли у входа в пещеру, плечо к плечу. Ниса подняла руку. Свет вышел из её ладоней — не вспышкой, а медленно, ровно, как дыхание. Первые Всадники задрожали, схватились за головы, маски треснули. Из-под одной — не тьма, а свет, слабый, как у углей.

— Они помнят, — сказала она, голос — тихий, усталый. — Иди к источнику, — ответил Дагорн, меч в руке, кровь на клинке. — Я их задержу.

Она прошла сквозь строй. Никто не двинулся. Они стояли, как камни, но руки опустились. У источника она опустилась на колени, приложила ладони к свету. Камень под ней согрелся. Лёд потрескался, растаял. Свет побежал по стенам, оживил пещеру.

Снаружи Дагорн стоял один против тридцати. Его дыхание — сбито, рана на боку — мокрая, но спина — прямая. Когда ветер донёс запах талого снега и мокрой травы, он улыбнулся.

Она справилась. Дорога к источнику — свободна. Волард — не успел.

Тронный зал, обычно величественный и неподвижный, как само сердце империи, сегодня дышал напряжением, которое висело в воздухе плотнее аромата воска и старого дерева. Изавель стояла у высокого окна, пальцы впивались в шёлковые складки платья не от горя, а чтобы не выдать дрожь. Она не смотрела на дорогу к Северной заставе — она чувствовала её кожей, как мать чувствует лихорадку у ребёнка за стеной. Её взгляд скользнул по залу: Себастьян у карты Вели, пальцы вычерчивают руны не для защиты, а для расчёта потерь; Ниса и Дагорн в центре, их магия — не единое пламя, а два острия, что танцуют перед боем; Янистен у колонны, спина прямая, рука на мече, глаза — не на сестре, а на окнах, дверях, тенях.

Керсан стоял у картографического стола, палец медленно водил по руслу реки. Его второй палец — средний — был обрублен по первому суставу, шрам побелел, но пальцы всё ещё читали карту, как слепой — барельеф. Рядом, чуть позади, стояла Нереид. Она не касалась карты. Не касалась его. Она стояла так, что её дыхание не тревожило пыль на столе, но её присутствие ощущалось, как запах лаванды перед грозой — тихое, но неотвратимое. Её пальцы, покрытые мелкими шрамами от срезов трав, лежали на кожаном посохе с сосудом у верхушки — не для магии, а для воды, что помнит каждую слезу.

— Они не пойдут в лоб, — сказал Керсан, голос низкий, как скрип телеги по булыжнику. — Волард не атакует города. Он гасит надежду. Он делает так, чтобы солдат, глядя на небо, видел не солнце, а пепел. — Тогда мы дадим им иное небо, — ответила Нереид, проводя ногтем по краю сосуда — тихий звон, как капля в колодце. — Не солнце. А память о том, как оно было.