Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 83 – Полина Мирская

— Спит, — сказала она.

Брюсов смотрел на генерала, как на чудо.

— Боже, — прошептал он. — Боже мой. Если бы у меня было это… Сколько ног я отрезал на живую… Сколько людей кричали у меня на столе…

— Потом, доктор, — сказала Алёна. — Сейчас — нож.

Шрам был ровным и розовым. Кожа вокруг — серо-голубой, холодной, с чёрными прожилками, которые за четыре дня расползлись дальше: теперь они тянулись почти до середины груди. Туда, где сердце.

Алёна взяла нож.

Руки дрожали. Она остановилась, закрыла глаза, сделала три глубоких вдоха. Вспомнила ночь с Ефимом. Вспомнила преподавательницу хирургии на курсе первой помощи: «Страх — это нормально. Дрожь — это нормально. Но когда нож касается кожи, руки должны быть твёрдыми. Это решение. Не чувство. Решение».

Она открыла глаза. Руки больше не дрожали.

Разрез — вдоль старого шрама. Неглубоко. Кожа. Под кожей — плотная, белёсая, как хрящ, ткань. Магическая печать, поняла Алёна. То, чем целители закрыли рану. Она была похожа на рубец, но холодная — холодная настолько, что её пальцы, отмытые спиртом до красноты, мгновенно занемели.

Брюсов промокал кровь чистыми салфетками. Быстро, уверенно, точно. Его старые руки знали своё дело.

— Глубже, — сказал он тихо. — Под этим слоем. Видите — бугор.

Она видела.

Второй разрез. Через белёсую ткань. Нож шёл туго, как по замёрзшему салу. А потом…

Из разреза хлынуло. Не кровь — гной. Но не жёлтый, не зелёный, как у Ефима. Голубовато-серый. Мутный. И холодный — от него поднимался пар, как от проруби на морозе.

Брюсов охнул. Грохотов у двери перекрестился.

Алёна не остановилась. Промыть — тёплая кипячёная вода с солью, кружка за кружкой. Голубоватая муть уходила, и в глубине раны, между рёбрами, показалось оно.

Осколок.

Он был размером с ноготь мизинца. Чёрный, глянцевый, острый, как кусочек обсидиана. И от него во все стороны тянулись тонкие тёмные нити, вросшие в живую плоть, — как корни. Как трещины во льду.

— Господи, — прошептал Брюсов. — Что это?

— Клинок, — сказала Алёна. — То, что от него осталось.

Она взяла пинцет. Самый тонкий, самый длинный из набора Брюсова. Захватила осколок. Он был скользким и обжигающе холодным даже сквозь металл.

Потянула.

Осколок не поддавался. Нити-корни держали его, как якоря. Она потянула сильнее — и генерал, спавший глубоким эфирным сном, вдруг дёрнулся и застонал.

— Ещё эфира, — сказала Алёна. — Немного. Две капли.

Брюсов поднёс салфетку. Генерал затих.

Алёна взяла нож снова. Тонкий, острый. И начала срезать нити. Одну за другой. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Каждая нить, перерезанная, вздрагивала и рассыпалась в чёрную пыль. Пот заливал ей глаза, Брюсов вытирал его салфеткой. Сколько это длилось, она потом так и не смогла сказать. Брюсов уверял, что около получаса.

Последняя нить лопнула.

Осколок вышел из раны с тихим, странным звуком — как будто кто-то вздохнул.

Алёна подняла пинцет. Чёрный кусочек льда в его стальных челюстях дымился. И прямо на её глазах начал таять. Не как лёд — капля за каплей. А сразу, весь, с шипением, как кусок сухого льда на горячей плите. Через несколько секунд в пинцете ничего не осталось. Только чёрная капля упала на простыню и прожгла в ней дыру.

И тут случилось то, чего Алёна не забудет никогда.

От раны пошло тепло.