Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 85 – Полина Мирская

— Но если сказал, — он поймал её руку и сжал в своей — горячей, сильной, живой, — то это была правда.

Алёна не ответила. Она не могла говорить. Она просто сидела на краю походной кровати и держала его руку, и ей было тепло — впервые за всё время в этом мире ей было по-настоящему тепло. Будто она наконец вернулась домой.

Грохотов у двери деликатно кашлянул, взял за рукав остолбеневшего адъютанта и вывел его из комнаты. Брюсов, кряхтя, поднялся с сундука, надел цилиндр и тоже направился к двери.

На пороге он остановился и обернулся.

— Сударыня. До испытания в гильдии — тринадцать дней. Я член Врачебной управы. По закону управа имеет право прислать на испытание своего наблюдателя. — Он помолчал. — Я напишу прошение. Чтобы наблюдателем назначили меня.

— Зачем, доктор?

Брюсов посмотрел на неё поверх очков.

— Затем, сударыня, что Корнелий Августович Штраль сегодня утром спрашивал меня, чем лучше всего испортить анализ на испытании. Так, чтобы экзаменуемый провалился и не понял почему. — Старик горько усмехнулся. — Он думал, я всё ещё на его стороне.

Глава 24. Медная шпилька

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой:«Рецепт подготовки к экзамену: двенадцать дней, сто сорок латинских названий, один старый доктор вместо учебника и один генерал, который каждый вечер проверяет, сплю ли я. Не сплю. Но он об этом не узнает».

Генерал Северский оказался самым невыносимым пациентом в истории медицины. Хуже Ефима.

Ефим хотя бы лежал, когда велели. Генерал не лежал.

На второй день после операции он попытался встать. Грохотов доложил об этом Алёне с таким видом, будто доносил о государственной измене. Алёна приехала в штаб, вошла в комнату без стука и обнаружила его превосходительство у стола с картами — в рубашке, накинутой поверх повязки, бледного, но стоящего на ногах.

— Лечь, — сказала она.

— Мне лучше.

— Вам лучше, потому что я вынула у вас из-под рёбер кусок льда. Если вы сейчас разорвёте рану, я буду вынимать из неё уже гной. Лечь.

Генерал посмотрел на неё сверху вниз — долгим, тяжёлым взглядом, от которого кожевники в слободе разбегались по заборам.

Алёна посмотрела на него снизу вверх.

Генерал лёг.

Грохотов, наблюдавший эту сцену из-за двери, потом рассказывал в казармах, что за пятнадцать лет под его началом ни разу не видел, чтобы его превосходительство кому-нибудь подчинился. Даже государю. Даже главнокомандующему. Ефим, выслушав, многозначительно хмыкнул и сказал, что с аптекаршей не спорят даже генералы, — он, Ефим, это понял ещё в первую ночь, когда она ему ногу резала.

Рана заживала. Быстро — гораздо быстрее, чем у Ефима. Алёна подозревала, что это драконья кровь: огонь, вернувшийся в тело, грел изнутри, и плоть затягивалась на глазах. На третий день она вынула из раны полоску полотна. На пятый края сошлись. На седьмой остался только свежий розовый рубец — уже не холодный, а тёплый, живой.

Каждый вечер генерал приходил в аптеку. Сначала его привозил Грохотов на санях, потом он стал приходить сам, пешком. Без палки.

— Проверяю, спите ли вы, — объяснял он, если кто-нибудь спрашивал.

Она не спала. Он это знал. И каждый вечер садился у печки, на лавку, и молча сидел там, пока она за прилавком учила латынь при свече. Иногда он задавал вопросы — о травах, о лекарствах, о том, зачем нужна та или другая склянка. Иногда просто смотрел на огонь. Иногда — на неё.