Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 77 – Полина Мирская

— Вам хуже, — сказала она.

— Мне лучше, чем было на пожаре.

— Вам хуже, чем было до пожара.

Он не ответил. Это и было ответом.

Он доел кутью. Отставил миску. Потом сунул руку за пазуху и вынул маленький свёрток, перевязанный бечёвкой. Положил на лавку между ними.

— Это вам. К Рождеству.

Алёна развернула бумагу. Внутри был мешочек из грубого холста. И когда она поднесла его к лицу, её окутал запах. Тёплый, летний, солнечный. Лаванда. Настоящая, не масло из флакона, — сухие цветы, ещё сохранившие свой цвет.

— Из-под Тифлиса, — сказал генерал. — Из маминого имения. Отец подарил его ей, когда я родился, — откупился. Пока я сидел в корпусе, имением правил опекун и проедал всё до нитки. Мне оно досталось в двадцать — разорённым. Я его продал. Но новый хозяин каждый год присылает мне мешок лаванды с того склона. Сам не знаю зачем. — Он помолчал. — Вам для мыла. Ваша кончилась.

Алёна держала мешочек обеими руками и не могла говорить. Слова не шли.

— Спасибо, — выдавила она наконец.

— Не за что.

— Есть за что. — Она посмотрела на него. — У меня тоже есть для вас подарок. Только вы его не возьмёте.

Он поднял бровь.

— Какой?

— Ваши крылья.

Генерал отвернулся к печке. Огонь в его глазах, слабый, тусклый, едва заметный, дрогнул.

— Алёна Дмитриевна…

— Вам хуже с каждым днём, — тихо сказала она. — Я вижу. Грохотов видит. Вы пришли сюда в Сочельник через весь город, с палкой, потому что не могли не прийти. Я понимаю. Но если вы и дальше будете ждать, это не кончится Пасхой и отставкой. Это кончится раньше. Лёд пойдёт дальше. К сердцу.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Он долго смотрел в огонь.

— Потому что вы — единственное, что у меня есть в этом городе, — сказал он наконец, очень тихо, не поворачиваясь. — Кроме Ефима. И если из-за меня с вами что-то случится, я не переживу этого. Даже если переживу операцию.

Тишина в лавке стала оглушительной. Алёна слышала, как потрескивают свечи, как гудит огонь в печи, как колотится её собственное сердце.

Он сказал это. Вслух. Тот, кто не говорил ничего лишнего, кто прятал улыбку за камнем, кто держал огонь под пеплом.

Она протянула руку и положила ладонь поверх его руки, лежавшей на колене. Рука была холодной.

— Тогда давайте сделаем так, чтобы ничего не случилось, — сказала она. — Ни с вами. Ни со мной.

Генерал повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Пламя в глубине его зрачков дрогнуло — и стало чуть ярче. Совсем чуть-чуть.

Он не успел ответить.

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик слетел с крючка и покатился по полу. На пороге стоял писарь Пыжов — без шапки, запыхавшийся, с перекошенным лицом. Он ушёл всего полчаса назад.

— Сударыня! — выдохнул он. — Простите… Простите, ради Бога… Я не должен… Меня уволят, если узнают… Но я не могу…

— Семён Кондратьевич, что случилось?

Писарь сглотнул. Протянул ей помятый лист, исписанный канцелярским почерком.

— Это копия, — прошептал он. — Я сам переписывал. Сегодня вечером, в гильдии. Господин Штраль велел. Сразу после праздника это понесут в губернский суд. Гильдия подаёт иск. На ваш дом. По закладной вашего покойного мужа. И ещё… — Он запнулся и покраснел до корней волос. — И ещё прошение во Врачебную управу. От имени гильдии. Что вдова Вересова незаконно занимается врачеванием. Что она… что она резала генерала. На прилавке. И что генерал теперь из-за неё при смерти.