Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 75 – Полина Мирская

— Как он? — спросила Алёна.

Грохотов помрачнел.

— Лежит, сударыня. Злится. Встать хочет — не может. Целители приезжали, барон Остен. Руки прикладывал. Говорит — истощение огня, отлежится. — Унтер понизил голос. — Только мне, сударыня, кажется, худо ему. Мёрзнет он. Печь в комнате натоплена так, что я в одной рубахе потею, а он под тремя одеялами дрожит.

Алёна ничего не сказала. Только стиснула перила так, что побелели пальцы.

На четвёртый день сарай был готов. Крепкий, из свежего тёса, пахнущий смолой, с широкой дверью и новым замком. Спирта в нём больше не было: бочки Алёна велела держать в каменном погребе под лавкой, куда Степан навесил железную дверь. Генерал, вопреки всем приказам Грохотова, приехал взглянуть на него сам — бледный, в тулупе поверх шинели, опираясь на палку. Обошёл сруб, постучал по стене, придирчиво осмотрел стропила. Сделал два замечания плотнику. Плотник, бледнея, переделал.

— Годится, — сказал генерал.

Это было единственное слово, которое он произнёс вслух. Но, уезжая, он задержался у крыльца, где стояла Алёна, и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы спите? — спросил он.

— А вы? — спросила она.

Генерал не ответил. Сел в сани и уехал.

А через три часа во двор прикатили ещё одни сани — без герба, богатые, лакированные. Из них вышел ливрейный лакей с огромной корзиной, накрытой салфеткой, и запиской.

«Милочка. Узнала о пожаре от мужа, а он — от полицмейстера, который, разумеется, ничего не нашёл и найти не собирается. Не горюйте. Посылаю вам кое-что к празднику. И заказ: двести банок крема для моих петербургских подруг, которым я уже написала про белила. Они в ужасе и требуют спасения. Цена — по рублю банка. Половина — вперёд, в корзине. Не спорьте. С. Л.».

Под салфеткой в корзине были апельсины, — настоящие, яркие, пахнущие так, что Тимка чуть не упал в обморок, — орехи, пастила, бутылка мадеры. И кожаный кошелёк, в котором лежали десять золотых империалов.

— Сто рублей, — прошептала Агафья, заглянув через плечо. — Господи, барыня. Сто рублей.

Алёна смотрела на золото и пыталась считать. Восемьсот восемьдесят семь. Плюс сто. Плюс ещё сто, когда отдаст заказ. Плюс остаток по гарнизонному подряду, шестьсот, — если успеет переделать всё сгоревшее. Плюс мыло, мазь, крем, которые снова начнут продаваться, когда в сарае появится сырьё.

Две тысячи. Может быть, две двести. Если повезёт — две пятьсот.

Против трёх тысяч Сысоеву — почти. Против пяти — никак.

Сочельник выдался тихим и морозным.

С утра Агафья выгнала всех из кухни и заперлась там с тестом, мукой и сушёными грибами. Ираида Степановна, оправившаяся после пожара, но всё ещё покашливающая, помогала ей — Алёна слышала, как они спорят за дверью о том, класть ли в кутью мак или изюм. Победил мак.

Тимка, наслушавшийся от губернаторских лакеев про княжескую ель, выпросил себе такую же. Его отправили в лес с сыном Марфы, и он вернулся к обеду, красный от мороза, гордый, с маленькой пушистой елью на плече. Ель поставили в лавке, в углу у печки, и Тимка до вечера обвешивал её всем, что смог найти: орехами в бумажках от пастилы, апельсиновыми корками, вырезанными из старых этикеток звёздочками. А на самую макушку повесил пустую стеклянную склянку с выдавленной веточкой — с клеймом аптеки.