Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 57 – Полина Мирская

— Да, — сказала Алёна. — Действует. Оно травит его, доктор.

Брюсов задохнулся от возмущения.

— Вы… вы, недоучка, будете меня учить…

— Доктор, — перебила Алёна, и голос её был тихим, но таким твёрдым, что Брюсов осёкся. — Вы ведь читали о болезни зеркальщиков. О тех, кто наводит амальгаму на зеркала. И о шляпниках, которые валяют фетр с ртутью. У них трясутся руки. Течёт слюна. Выпадают зубы. Они становятся пугливыми и злыми. А потом сходят с ума. Вы это знаете, доктор. Это описано в ваших же книгах. В тех самых, по которым вы учились.

Брюсов молчал. Банка в его руке едва заметно дрогнула.

— Ваш пациент шесть недель втирал в себя треть фунта ртути, — продолжала Алёна. — В закрытой комнате. В жаре. Вы назначили ему мазь от ревматизма. Когда начались первые признаки — раздражительность, страхи, — вы решили, что это нервная горячка, и увеличили дозу. Вы не хотели ему зла, доктор. Я знаю, что не хотели. Но вы почти свели его с ума.

Брюсов медленно повернулся к кровати.

Учитель Розанов лежал и смотрел на него. Руки его, лежавшие поверх одеяла, мелко тряслись. На подбородке блестела слюна.

— Аристарх Львович, — тихо, с усилием сказал учитель. — Я ведь… я ведь Аню вчера… я ведь чуть не ударил. И в окно хотел. Я думал — я сам… Я думал, это я с ума…

Доктор Брюсов молчал. Потом вдруг сделал то, чего Алёна никак не ожидала. Он подошёл к кровати, наклонился, взял учителя за подбородок длинными сухими пальцами и посмотрел ему в рот. Потом — на руки. Потом приложил ухо к его груди. Он делал это молча, сосредоточенно, без своей обычной театральности — так, как, наверное, делал в молодости, когда только начинал и ещё не был уверен во всём на свете.

Когда он выпрямился, лицо у него было серым. Но уже не от ярости.

— Болезнь зеркальщиков, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Hydrargyrismus. Тремор. Саливация. Эретизм. — Он помолчал. — Я видел это в Петербурге. На студенческой практике. У рабочих с фабрики зеркал. Профессор нам показывал.

Он положил банку на стол. Очень осторожно, будто она могла взорваться.

— Отменить мазь, — сказал он. — Воздух. Молоко. Полоскания. — Он посмотрел на распахнутые окна, на чистую постель, на миску с шалфеем. — Вы… вы уже всё сделали.

— Да, доктор.

Брюсов медленно надел цилиндр. Пальцы у него, Алёна заметила, тоже слегка дрожали — но совсем по другой причине.

— Анна Петровна, — сказал он, не глядя на жену учителя. — Я… прошу простить. Я буду заходить. Каждый день. Если позволите.

И вышел, не взглянув ни на Алёну, ни на генерала. Его трость простучала по лестнице — медленно, неуверенно, как стучит трость старика.

Обратно они шли по пустой Соборной площади. Метель улеглась. Небо очистилось, и над городом высыпали звёзды — крупные, яркие, колючие от мороза. Снег скрипел под ногами.

— Вы могли его уничтожить, — сказал генерал. — Там, в комнате. Одно ваше слово — и к утру весь город узнал бы, что Брюсов чуть не убил учителя. Его бы перестали звать к больным.

— Узнает и так, — сказала Алёна. — Анна Петровна расскажет. Не нужно моё слово.

— Но вы его не добили. Вы сказали ему, что он не хотел зла.

— Он и не хотел. — Алёна поплотнее запахнула шаль. — Ваше превосходительство, он не злодей. Он просто учился у тех, кто тоже ошибался. Если бы я учила его кричать на меня — он бы кричал до конца жизни. А он сегодня сам посмотрел больному в рот. Сам. Впервые за много лет, наверное.