Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 52 – Полина Мирская

— Гильдия, барыня, она в городе, — объяснил мясник философски. — А корова — она в деревне. Корове на гильдию плевать.

Лавка превратилась в мастерскую. В задней комнате на печи день и ночь кипели котлы. На кухне Агафья растапливала сало и воск. В лавке, на прилавке, Алёна смешивала, растирала, отвешивала, разливала. Тимка носил воду, колол дрова, толок в ступке коренья и бегал на рынок по десять раз на дню.

А на третий день произошло чудо.

Алёна спустилась утром в заднюю комнату и обнаружила там Ираиду Степановну. Свекровь сидела у окна, в своём чёрном вдовьем платье, и при свете серого зимнего утра ровно и быстро резала ножницами на длинные полосы кипяченое полотно. Рядом высилась аккуратная стопка готовых бинтов, скатанных в тугие рулоны.

— Ираида Степановна…

— Чего встала? — не поднимая головы, буркнула свекровь. — Агафья сказала, у тебя полотна три штуки лежат некипячёных, а ты одна не успеваешь. Я и прокипятила. Час, как ты велела. И порезала.

— Спасибо…

— Не за что. — Ираида Степановна щёлкнула ножницами. — Я сорок лет в имении жила. Сорок лет на всё поместье бельё шила, бинты резала, больных выхаживала. Мужики косой резались — я перевязывала. Бабы рожали — я помогала. Думаешь, барыни только вышивают?

— Не думаю, — сказала Алёна. И это была правда.

Свекровь наконец подняла на неё глаза. Тёмные, запавшие — но уже не такие пустые, как в день приезда.

— Только ты мне скажи, — сказала она. — Почему полотно кипятить? Павел никогда не кипятил.

Алёна присела рядом на лавку.

— Потому что на полотне есть грязь, которой не видно. Она попадает в рану. Рана гниёт. Если полотно прокипятить — грязь умирает.

— Грязь умирает, — повторила Ираида Степановна недоверчиво. — Что ж она, живая, что ли?

— Живая, — сказала Алёна. — Очень маленькая. Меньше пылинки. Но живая.

Свекровь долго смотрела на неё. Потом хмыкнула и снова взялась за ножницы.

— Чудно говоришь, — сказала она. — Как Павел, когда немецких книжек начитается. — Помолчала. И добавила, тише: — Он бы тебя слушал. Если б ты при нём так говорила. Слушал бы.

Не всё в эти две недели было победой.

На пятый день к одному из троих, Фоме Сомову, вернулась лихорадка. Ивовая кора и уксус держали её сутки, другие. А на шестую ночь, перед рассветом, Фома впал в забытьё и больше не очнулся. Ему было двадцать три года.

Алёна сидела у его койки, пока фельдшер не закрыл ему глаза. Потом вышла на крыльцо лазарета, и её долго, мучительно рвало в снег — от бессонницы, от горечи, от бессилия. Она знала, как это лечится. Лекарство существовало — в Москве, в трёх днях пути. Его просто не было здесь.

Генерал подписал ещё одно письмо матери. Двенадцатое. В этот раз — не про болотную лихорадку.

Курьер вернулся из Москвы на седьмой день. Загнав трёх лошадей и одного себя. Он привёз два тяжёлых ящика с клеймом аптеки Ферейна, и Алёна, едва открыв первый, почувствовала, как у неё сводит скулы от одного запаха: горький, сильный, настоящий.

Первую пробу она сделала прямо в лазарете, при генерале, при фельдшере и при солдатах, которые высунулись из-за коек. Хлорная вода, нашатырь — и раствор вспыхнул изумрудом так, что вся палата ахнула разом, будто на фейерверке.

— Вот, — сказала Алёна. — Это лекарство. А то, что вам давали раньше, было мелом.