Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 101 – Полина Мирская

Никто не шевелился. Даже Тимка, даже Ефим. Агафья тихо плакала в передник.

— Непутёвый, — сказала наконец Ираида Степановна. Голос у неё был ровным и страшным. — Непутёвый. Двадцать тысяч у казны отбить хотел. Солдат спасти. Сам на обеды к убийце ходил, чтобы ещё что-нибудь вызнать. Молоком отпаивался. Непутёвый.

Она подняла глаза на Алёну.

— Он про тебя написал, — сказала она. — Что был несправедлив. Что не умел.

— Я слышала, — тихо ответила Алёна.

Она слышала. И ей было больно — странной, двойной болью. Больно за женщину, которой эти слова предназначались и которая так их и не услышала. За ту, другую Алёну, тихую, испуганную, вышивавшую в углу, которая полтора года жила рядом с мужем и не знала, что он сражается с целой гильдией. И которая ушла — куда ушла, Алёна не знала, — так и не узнав, что он её не обижал нарочно.

«Я скажу ей, — подумала Алёна. — Если когда-нибудь где-нибудь её встречу. Я скажу».

— «Алёна знает, о ком я, если вспомнит», — повторил генерал. Он стоял у печки, скрестив руки на груди, и лицо его было каменным, а глаза полыхали. — О ком он?

— Не знаю, — честно сказала Алёна. — Я… не помню.

Генерал посмотрел на неё. Он единственный здесь знал, почему она не помнит. Он ничего не сказал. Только чуть кивнул.

— Сторожит лавку лучше любой собаки, — задумчиво повторила Агафья, утирая глаза. — Так у нас и собаки-то нету. Будка во дворе пустая, с тех пор как Полкан издох. Три года уж.

— Может, в будке? — встрепенулся Тимка.

— Я там всё облазил, — мрачно сказал Ефим с лавки. — Когда лежал у вас, от скуки. Ничего там нету, кроме блох.

Все помолчали.

А Фосфор, лежавший на столе рядом с пустым конвертом, широко зевнул, потянулся, встал и спрыгнул на пол. Прошёлся по лавке, задрав хвост. Вспрыгнул на прилавок, оттуда на полку, оттуда — на самую верхнюю, ту самую, откуда вчера скатился пятак. Улёгся там, за старой фаянсовой банкой с надписьюRad. Valerianae . И уставился на них сверху вниз жёлтыми немигающими глазами.

Алёна медленно подняла голову.

Сторожит лавку лучше любой собаки.

Рыжий кот, которого Павел Иванович держал с котёнка. Который спит на рецептах. Который восемь лет живёт в этой лавке и знает каждую щель. Который нашёл потайной замок конторки. Который нашёл пятак. Который каждую ночь, каждую свободную минуту лежит на одном и том же месте — наверху, за банкой с валерианой.

Она открыла рот, чтобы сказать — и закрыла его.

Генерал перехватил её взгляд. Проследил его до верхней полки. До кота. И его брови медленно поползли вверх.

Алёна едва заметно покачала головой.

Не сейчас. Не при всех. Не сегодня, когда до суда — два дня, а Штраль, униженный и разъярённый, ходит на свободе. Где-то в его доме лежит первая копия, которую забрал Гаврила, — или уже не лежит, сгорела в печи. Если вторая копия действительно там, наверху, за валерианой, — пусть лежит. Там, где её восемь лет сторожит кот. Где её не нашёл Гаврила за целый час ночного обыска. Пока не придёт время.

Генерал понял. Коротко кивнул и отвёл глаза от полки.

— Доктор, — сказала Ираида Степановна. Она повернулась к Брюсову, который всё это время стоял у окна, сжимая трость обеими руками. — Вы слышали. Сын пишет — немцы умеют находить мышьяк в теле. Это правда?

Брюсов помолчал.

— Правда, сударыня. Есть способ. Его придумал англичанин, Марш, лет шесть назад. Из тела берут… — он запнулся, покосившись на свекровь, — части. Внутренности. Растворяют. Пропускают через особый прибор. Если есть мышьяк, на холодном фарфоре оседает чёрное зеркальце. Металлическое. Его невозможно спутать ни с чем. Французский суд по этому способу два года назад осудил отравительницу.