Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 100 – Полина Мирская

— Он мой сын, — сказала Ираида Степановна, держа конверт обеими руками. — Но вы все — те, кто за него теперь стоит. Пусть все и слышат.

Она сломала сургуч с веточкой. Развернула лист. Руки у неё не дрожали. Голос, когда она начала читать, — тоже. Только лицо стало каменным, как у статуи на кладбище.

«Дорогая матушка.

Если вы читаете это, значит, меня нет. Простите. Я не хотел, чтобы вы узнали так. Но если вы это читаете — значит, я был прав, а это хуже, чем если бы я ошибался.

Не верьте, что я умер от болезни. Что бы вам ни сказали — горячка, холера, желудочная хворь — не верьте. Меня убили.

С весны я знаю, что Велиградская аптекарская гильдия подменяет лекарства для гарнизона. Хину, опий, камфору. Покупает дёшево, разбавляет мелом, ивовой корой, крахмалом, а продаёт казне по полной цене. Разницу делят между собой глава гильдии Штраль и ещё двое — их имена я напишу ниже. За последние три года, по моему расчёту, они взяли с казны больше двадцати тысяч рублей. А солдаты в лазарете пили мел и умирали от лихорадки.

Доказать это можно только по книгам. В гильдии две приходные книги — одна для ревизоров, чистая, другая настоящая, где записано, что и почём куплено на самом деле. Настоящую хранит приказчик Штраля, Гаврила. Весной я подкупил его помощника, мальчишку-ученика, и он переписал для меня настоящую книгу за полгода. За это я заплатил три тысячи рублей. Деньги взял в долг у купца Сысоева. Знаю, что это безумие. Но иначе было нельзя.

С августа Штраль зовёт меня обедать. Каждое воскресенье. Говорит — мириться, говорит — по-соседски. Я хожу, потому что надеюсь услышать что-нибудь ещё. И после каждого обеда мне худо. Рвота. Жажда. Сводит икры. Сначала я думал — случайность. Потом понял.

Матушка, это мышьяк. Малыми дозами. Чтобы, когда придёт большая, никто не удивился, что я давно болею.

Я перестал ходить к нему. Я пью молоко и принимаю рвотное. Я написал генералу Северскому, который командует гарнизоном, но он, говорят, лежит после ранения в столице. Жду ответа. Если ответа не будет до Казанской — пойду к губернатору сам.

Переписанную книгу я храню в доме, в конторке, за потайным замком. Но если они её найдут — у меня есть вторая копия. Её я спрятал там, где её никто не станет искать. В нашем доме, у того, кто сторожит нашу лавку лучше любой собаки. Алёна знает, о ком я, — если вспомнит.

Если я умру — прошу вас, матушка, добейтесь, чтобы меня выкопали и проверили. Немецкие химики нашли способ определять мышьяк в теле даже спустя месяцы и годы — во внутренностях, в костях. Об этом писали в журналах. Пусть проверят. Пусть все узнают.

Алёне ничего не говорите, пока сами не решите. Она добрая и тихая, она испугается. Я был к ней несправедлив. Строг. Не умел сказать ей ласкового слова. Если можете — скажите ей это за меня. Что я её не обижал нарочно. Просто не умел.

Простите меня за всё. Вашего непутёвого сына.

Павел».

Ниже стояли два имени. Алёна, читавшая через плечо свекрови, узнала оба. Толстый лысый аптекарь и рыжеватый — те самые, что сидели в комиссии по правую руку от Штраля.

Ираида Степановна дочитала и опустила лист на колени.

Она не плакала. Она сидела неподвижно и смотрела куда-то сквозь стену, сквозь годы, сквозь всё. Потом бережно сложила письмо. Вчетверо. Уголок к уголку. И прижала его к груди обеими руками, как прижимают ребёнка.