Книга Измена. Мой бывший - твой худший кошмар, страница 52 – Ева Найт

Я прошу их сделать. Сама перечисляю, какие страницы нужны: фотография с описанием, передача, возврат. Мне важно, чтобы никто потом не выдернул один лист и не сказал, что мы говорим о другом украшении. Говорить деловым голосом трудно. На слове «передача» я запинаюсь и начинаю заново.

— Я подожду здесь, — сообщаю я. — Сколько потребуется.

Архивариус уносит папку к копировальному аппарату в соседнюю комнату. Надежда Петровна выходит с ним уточнить ещё один номер в старой описи. Мы остаёмся вдвоём, и я сразу встаю. Сидеть рядом с Андреем сейчас невозможно.

— С этой бумагой я к ней и поеду, — говорю я, не отрываясь от подписи Галины.

Архивариус забирает оригинал. Я прижимаю к груди копии и выхожу первой. На лестнице приходится остановиться: после душной комнаты холодный воздух обжигает разгорячённое лицо. Андрей догоняет меня, спрашивает, ехать ли сегодня. Я киваю. Завтра у меня не станет меньше злости.

Надежду Петровну он предлагает отвезти домой. Она отказывается, хочет вызвать такси. У дверей говорит мне, что готова подтвердить всё, о чём рассказывала. Я благодарю за сегодняшнюю помощь. На большее меня не хватает.

До особняка Воронцовых едем молча. Андрей предупредил мать только о приезде. Она спросила, почему среди дня, он ответил, что разговор серьёзный. Я смотрю на его профиль, на седину возле уха. Он держит руль обеими руками. Ни разу не предлагает мне остаться в машине.

Когда-то я в этот дом вошла с чемоданом и свадебным букетом. Сейчас вынимаю из сумки папку с доказательствами, что никогда ничего там не крала.

Галина ждёт в гостиной. На ней тёмное платье, брошь у ворота; перед креслом стоят чайные чашки. Она замечает меня позади сына и не встаёт.

— Ты мог предупредить, что приедешь не один, — обращается она к Андрею. — Я не готовилась принимать гостей.

— Я тоже не за чаем, — отвечаю я и кладу папку на стол.

В комнате пахнет тем же сладким цветочным мылом, которым когда-то мыли маленький туалет возле лестницы. Мне становится дурно. Я помню, как заперлась там после обыска сумки, старалась отмыть лицо и не могла перестать плакать. Приходится сглотнуть прежде, чем открыть папку.

Андрей садиться не собирается.

— Почему ты обвинила Иру в краже, если сама передала колье ювелиру? — Он кладёт перед матерью первую копию. — Вот дата. Вот твоя подпись.

Галина рассматривает лист через очки. Не торопится. Я ненавижу её за эту неторопливость: мы в архиве едва не выли, а она поправляет дужку у виска.

— Старые бумаги, Андрей. Тогда многое происходило одновременно. Ремонтировали несколько украшений. Можно было перепутать.

— Четыре дня, — перебиваю я. — Между этой квитанцией и вашим торжеством прошло четыре дня. Вы могли забыть, куда отдали такую вещь?

— Ирина, я разговариваю с сыном.

— А сумку открывала я! — Я подвигаю к ней фотографию. — Вы перед всеми назвали меня воровкой. Теперь будете разговаривать со мной.

Андрей ставит ладонь на спинку пустого кресла. Я замечаю, что он собирается вмешаться, и отрицательно качаю головой. Сейчас мне нужно, чтобы она ответила мне самой.

— Никто не называл тебя воровкой, — произносит Галина с прежним раздражением. — Попросили показать вещи, чтобы снять вопросы.

Меня охватывает такая ярость, что на секунду хочется опрокинуть её аккуратный чайный стол. Я удерживаюсь за край папки. Разбитые чашки ей только помогут.